СТЕПАН ШЕВЫРЁВ

By: admin 28 October 2014

 

СТЕПАН ШЕВЫРЁВ

(1806-1864)

 

В русском патриотизме, как и в русской религиозности, 90 процентов мазохизману каким еще словом назвать любовь к тому, кто ежедень вытирает об тебя ноги?

 

Тошнит от пафосных речей о возрождении русского национального самосознания. О каком самосознании можно толковать, когда нация с трудом изъясняется на своем родном языке, по-обезьяньи предпочитая жесты и звукоподражания? В России нет национального самосознания. Есть национальное самолюбование.

 

                                                                                                              А.А. Кузьменков

 

 

Степан Петрович Шевырёв замечательный пример того, что даже очень умный, образованный и талантливый человек может быть мракобесом и кликушей.

Не случайно «русские патриоты», «православные активисты» и прочие борцы с мировым жидомасонским заговором и растленным Западом поднимают его сейчас на щит, ставя чуть ли не выше Пушкина.

Ну, а как же могло быть иначееще в 1841 году Шевырёв напечатал статью «Взгляд русского на образование Европы», в которой страсто обличал «гниение» Запада. Любил Степан Петрович порассуждать о православии, самодержавии и народности, мог за свои убеждения набить морду (однажды, оскорбившись за Россию, подрался на заседании Совета Московского художественного общества с графом Василием Бобринским, да не просто подрался, а озверел и сломал несчастному графу ребро),  вел, как выражаются нынешние черносотенцы, непримиримую борьбу с «врагами России» вроде известных русофобов Белинского и Герцена...

Нес Шевырёв и всякую чушь о духовном превосходстве русской философии над немецкой: дескать русская философия исходит «из сферы познания духа, неразделенного с верой», немецкая же, «будучи заключительным плодом развития наук естественных, под личиной спиритуализма проповедовала материализм»...

И тем не менее, поэтом он был настоящим и не из последних, в чем вы сейчас убедитесь сами.

Любопытно, что, несмотря на свое славянофильское мракобесие, за несколько лет до смерти (в 1860 году) Шевырёв навсегда покинул Россию и назад отнюдь не стремился...

По рекомендации моего другакомпозитора, поэта, переводчика и эссеиста Дмитрия Николаевича Смирнова, дополняю характеристику Шевырёва (и прочих смиренных хлопотунов русского патриотизма и нестяжательства) этой восхитительной эпиграммой Каролины Павловой (1807-1893):

 

Преподаватель христианский, —

Он духом тверд, он сердцем чист;

Не злой философ он германский,

Не беззаконный коммунист!

 

По собственному убежденью

Стоит он скромно выше всех!..

Невыносим его смиренью

Лишь только ближнего успех.

 

                                                                                                             Вадим Моло́дый

 

ОЧИ

 

Видал ли очи львицы гладной,

Когда идёт она на брань

Или с весельем коготь хладный

Вонзает в трепетную лань?

Ты зрел гиену с лютым зевом,

Когда грызёт она затвор?

Как раскалён упорным гневом

Её окровавленный взор!

Тебе случалось в мраке ночи,

Во весь опор пустив коня,

Внезапно волчьи встретить очи,

Как два недвижные огня?

Ты помнишь, как твой замер голос,

Как потухал в крови огонь,

Как подымался дыбом волос

И подымался дыбом конь?

Те очи – страшные явленья!

Я знаю очи тех страшней:

Не позабыть душе моей

Их рокового впечатленья!

Из всех огней и всех отрав

Огня тех взоров не составишь

И лишь безумно обесславишь

Наук всеведущий устав.

От них всё чувство каменеет.

Их огнь и жжёт и холодит;

При мысли сердце вновь горит,

И стих робея леденеет.

Моли всех ангелов вселенной,

Чтоб в жизни не встречать своей

Неправой местью раздраженной

Коварной женщины очей.

1829

 

К НЕПРИГОЖЕЙ МАТЕРИ

 

Пусть говорят, что ты дурна,

Охрип от стужи звучный голос,

Как лист сосновый, жесток волос

И грудь тесна и холодна;

И серы очи, стан нестроен,

Пестра одежда, груб язык,

Твоих соперниц недостоин

Обезображенный твой лик.

Но без восторженной улыбки

Я на тебя могу ль взирать?

Как ты умела побеждать

Судьбы неправые ошибки!

Каких ты чад произвела!

Какое племя дщерей славных,

Прекрасных, милых, тихонравных,

Ты свету гордо отдала!

Уж не на них ли расточила

Дары богатой красоты?

И в них искусством изменила

Свои порочные черты?

Суровость в пламенную важность,

И хлад в спокойствие чела,

И дерзость в гордую отважность,

В великость духа перешла.

Не ты ли силою чудесной

Одушевила в них потом

Чело возвышенным умом,

И грудь гармонией небесной,

И очи серые огнем?

Не ты ль, по древнему владенью,

Водила их в свои леса,

При шуме их учила пенью,

У вод – как строить голоса

И нежной ласкою приветов

Одушевлять мечту поэтов?

 

Пускай твердят тебе в укор

Про жгущий, сладострастный взор

Красавицы давно известной,

Полуизмученно-прелестной,

Любимой солнцем и землей,

Сожженной от его дыханья,

От ядовитого лобзанья,

Полуослабшей и худой.

И я прославленную видел,

Хотел и думал обожать;

Но верь, моя дурная мать,

Тебя изменой не обидел.

Она явилась предо мной

В венке из мирт и винограда,

Водила жаркою рукой

Меня по сеням вертограда.

И кипарис и апельсин

В ее власах благоухали;

Венки цветом на злак долин

Одежды легкие стрясали;

Во взорах тлелся черный зной,

Печать любови огневой;

На смуглом образе томленье,

Какой-то грусти впечатленье

Изображалось предо мной.

Желая знать печали бремя,

Спросил нетерпеливо я:

«Да где ж твое живое племя,

Твоя великая семья?»

Она поникла и молчала,

И слезы сыпались ручьем,

И что же?.. трепетным перстом

Она на гробы указала.

И я бродил с ней по гробам,

И в недра нисходил земные,

И слезы приносил живые

Ее утраченным сынам.

Она с рыданьем однозвучным

Сказала: «Здесь моя семья,

А там – одна скитаюсь я

С моим любовником докучным!»

Когда же знойные глаза,

В припадке суетной печали,

Тягчила полная слеза –

Твои же дщери утешали

Чужую мать и сироту

И ей утешно воспевали

Ее живую красоту.

 

Светлей твои сверкают взоры,

Они надеждою блестят,

Они, как в небе метеоры,

Обетованием горят.

Их беспокойное сиянье

Пророчит тлеющий в тиши

Огонь невспыхнувшей души

И несвершенное желанье.

Ужель в тебе не красота

Твоя загадочная младость,

Неистощенные лета

И жизни девственная радость?..

Пусть ты дурна, пускай мечту

В тебе бессмысленно ласкаю, –

Но ты мне мать: я обожаю

Твою дурную красоту.

1829

 

СИЛА ДУХА

 

Мечта исчезла – дух уныл,

Блуждаю мыслию неясной,

Свет дивный взоры ослепил:

Я, мнится, видел мир прекрасный.

Душой я к небу возлетел,

Я близок был к высокой цели, –

Тот мир не юности удел,

И силы скоро ослабели.

Едва луч чистый, неземной

В душе свободной отразился,

Я пал во прах – и снова тьмой

Дух проясневший омрачился.

Вы зрели ль, как младый орел,

Младые силы испытуя,

Парит сквозь огнь громовых стрел,

Над тучей грозно торжествуя:

Под ним шумят и дождь и гром,

Летит отважный с новой силой;

Но солнце взоры ослепило...

Содрогся в ужасе немом,

В нем пламень доблестный хладеет,

Чуть движет трепетным крылом,

Падет – лишь миг – и прах на нем

Оков враждебных тяжелеет.

Я пал, к родной стремясь мете, –

Минутный вечного свидетель,

Зрел Истину и Добродетель

В согласной неба Красоте.

Я пал; но огнь в душе таится,

Не замер в ней свободы глас:

Кто видел свет единый раз,

Престанет ли к нему стремиться?

Бежит души моей покой,

Меня сгубили сердца страсти;

Но силы духа! вы со мной –

Еще в моей паренье власти.

Рассейтесь, мрачные мечты,

Светлей, мой дух, в жилище праха,

Крепись – и воспари без страха

Ко храму вечной Красоты.

1825

 

ТЯЖЁЛЫЙ ПОЭТ

 

Как гусь, подбитый на лету,

Влачится стих его без крылий;

По напряжённому лицу

Текут слезы его усилий.

Вот после муки голова

Стихами тяжко разродилась.

В них рифма рифме удивилась,

И шумно стреснулись слова.

Не в светлых снах воображенья

Его поэзия живёт;

Не в них он ловит те виденья,

Что в звуках нам передаёт;

Но в душной кузнице терпенья,

Стихом как молотом стуча,

Куёт он с дюжего плеча

Свои чугунные творенья.

1829

 

НА СМЕРТЬ ЛЕРМОНТОВА

 

Не призывай небесных вдохновений

На высь чела, венчанного звездой;

Не заводи высоких песнопений,

О юноша, пред суетной толпой.

Коль грудь твою огонь небес объемлет

И гением чело твое светло, –

Ты берегись: безумный рок не дремлет

И шлет свинец на светлое чело.

 

О, горький век! Мы, видно, заслужили,

И по грехам нам, видно, суждено,

Чтоб мы теперь так рано хоронили

Всё, что для дум прекрасных рождено.

Наш хладный век прекрасного не любит,

Ненужного корыстному уму,

Бессмысленно и самохвально губит

Его сосуд – и все равно ему:

 

Что чудный день померкнул на рассвете,

Что смят грозой роскошный мотылек,

Увяла роза в пламенном расцвете,

Застыл в горах зачавшийся поток;

Иль что орла стрелой пронзили люди,

Когда младой к светилу дня летел;

Иль что поэт, зажавши рану груди,

Бледнея пал – и песни не допел.

1841

 

РУССКИМ ЛИТЕРАТОРАМ

О НЕОБХОДИМОСТИ ИЗДАТЬ РУССКИЙ РИФМАРЬ

 

Я вам снижу рифмарь, я сделаю услугу,

Я перекличу все созвучья языка,

Да все слова его откликнутся друг другу,

Да всякий звук найдёт родного двойника!

На этом браке слов не пить вам, рифмоплёты!

Я славы разорю последний ваш запас:

Не будет новых рифм, не будет вам работы;

Стих мыслию сияй; померкни ж он у вас.

Я разрешу тогда, всегда ли будет пламень

В восторженных стихах у русских биться муз

О камень – рифмачам сей преткновенья камень,

И сих упрямых рифм расторгну ль я союз?

Но вам, слова без рифм, вам горе, эгоисты!

Ваш холостой народ, означивши клеймом,

Из царства музыки я изгоню пером;

Так будут изгнаны без чести журналисты,

Которым отзвука в российском сердце нет,

Которых злой язык российской правде вред,

Из царства мыслию зардевшегося слова,

Душою русскою звучащего, святого.

1831

 

НОЧЬ

 

Немая ночь! прими меня,

Укрой испуганную думу;

Боюсь рассеянного дня,

Его бессмысленного шуму.

Там дремлют праздные умы,

Лепечут ветреные люди,

И свет их пуст, как пусты груди.

Бегу его в твои потьмы,

Где смело думы пробегают,

Не сторожит их чуждый зрак,

Где искры мыслей освещают

Кипящий призраками мрак.

 

Как всё в тебе согласно, стройно!

Как ты велика и спокойна!

И скольких тайн твоя полна

Пророческая тишина!

Какие думы и порывы

Ты в недрах зачала святых,

И сколько подвигов твоих

Присвоил день самолюбивый!

Как часто в тьме твоей сверкал

Смертельной искрою кинжал

И освещал перун свободы

Спокойно-темные народы!

О ночь! на глас любви моей

Слети в тумане покрывала;

Под чистой ризою твоей

Не скрою теплого кинжала.

Не в соучастницы греха,

Не на кровавое свиданье

Мольбой смиренного стиха

Зовет тебя мое желанье:

Я чист – и, чистая, ко мне

Простри прохладные объятья

И нарисуй в волшебном сне,

Где други сердца, мысли братья!

И коль утраты суждены,

Не откажи ты мне в участьи

И звуком порванной струны

Не вдруг пророчь мне о несчастьи.

В душе потонет тяжкий стон,

Твоей тиши я не нарушу;

Любовник ждет – сведите сон

И всех друзей в родную душу.

1829

 

СТАНСЫ

 

Стен городских затворник своенравный,

Сорвав в лесу весенний первый цвет,

Из-под небес, из родины дубравной,

Несет его в свой душный кабинет.

Рад человек прекрасного бессилью!

Что в нем тебе? Зачем его сорвал?

Чтоб цвет живой, затертый едкой пылью,

Довременно и без плода извял.

 

Так жизни цвет педант ученый косит,

И, жаждою безумной увлечен,

Он в мертвое ученье переносит

Весь быт живой народов и времен.

В его устах все звуки замирают,

От праотцев гласящие живым,

И в письменах бесплодно дотлевают

Под пылью букв и Греция и Рим.

 

Нет, не таков любитель светлой Флоры!

От давних жатв он копит семена;

Дохнет весна – и разбежались взоры:

Живым ковром долина устлана.

Равно поэт в себе спасает время,

Погибшее напрасно для земли,

И праздный век, увянувшее племя

Пред ним опять волшебно расцвели.

1830

 

МЫСЛЬ

 

Падет в наш ум чуть видное зерно

И зреет в нем, питаясь жизни соком;

Но час придет – и вырастет оно

В создании иль подвиге высоком

И разовьет красу своих рамен,

Как пышный кедр на высотах Ливана:

Не подточить его червям времен,

Не смыть корней волнами океана;

Не потрясти и бурям вековым

Его главы, увенчанной звездами,

И не стереть потоком дождевым

Его коры, исписанной летами.

Под ним идут неслышною стопой

Полки веков – и падают державы,

И племена сменяются чредой

В тени его благословенной славы.

И трупы царств под ним лежат без сил,

И новые растут для новых целей,

И миллион оплаканных могил,

И миллион веселых колыбелей.

Под ним и тот уже давно истлел,

Во чьей главе зерно то сокрывалось,

Отколь тот кедр родился и созрел,

Под тенью чьей потомство воспиталось.

1828

 

ЧТЕНИЕ ДАНТА

 

Что в море купаться, то Данта читать:

Стихи его тверды и полны,

Как моря упругие волны!

Как сладко их смелым умом разбивать!

Как дивно над речью глубокой

Всплываешь ты мыслью высокой:

Что в море купаться, то Данта читать.

1830

 

ОКА

 

Много рек течёт прекрасных

В царстве Руси молодой,

Голубых, златых и ясных,

С небом спорящих красой.

Но теперь хвалу простую

Про одну сложу реку:

Голубую, разливную,

Многоводную Оку.

В нраве русского раздолья

Изгибается она:

Городам дарит приволья

Непоспешная волна.

Ленью чудной тешит взоры;

Щедро воды разлила;

Даром кинула озёры –

Будто небу зеркала.

Рыбакам готовит ловли,

Мчит тяжёлые суда;

Цепью золотой торговли

Вяжет Руси города:

Муром, Нижний стали братья!

Но до Волги дотекла;

Скромно волны повела, –

И упала к ней в объятья,

Чтоб до моря донесла.

1840

 

ПЕТРОГРАД

 

Море спорило с Петром:

«Не построишь Петрограда;

Покачу я шведской гром,

Кораблей крылатых стадо.

Хлынет вспять моя Нева,

Ополченная водами:

За отъятые права

Отомщу её волнами.

 

Что тебе мои поля,

Вечно полные волнений?

Велика твоя земля,

Не озреть твоих владений!»

Глухо Пётр внимал речам:

Море злилось и шумело,

По синеющим устам

Пена белая кипела.

 

Речь Петра гремит в ответ:

«Сдайся, дерзостное море!

Нет, – так пусть узнает свет:

Кто из нас могучей в споре?

Станет град же, наречён

По строителе высоком:

Для моей России он

Просвещенья будет оком.

 

По хребтам твоих же вод,

Благодарна, изумленна,

Плод наук мне принесёт

В пользу чад моих вселенна, –

И с твоих же берегов

Да узрят народы славу

Руси бодрственных сынов

И окрепшую державу».

 

Рек могучий – и речам

Море вторило сурово,

Пена билась по устам,

Но сбылось Петрово слово.

Чу!.. в Рифей стучит булат!

Истекают реки злата,

И родится чудо-град

Из неплодных топей блата.

 

Тяжкой движется стопой

Исполин – гранит упорный

И приемлет вид живой,

Млату бодрому покорный.

И в основу зыбких блат

Улеглися миллионы:

Всходят храмы из громад

И чертоги и колонны.

 

Шпиц, прорезав недра туч,

С башни вспыхнул величавый,

Как ниспадший солнца луч

Или луч Петровой славы.

Что чернеет лоно вод?

Что шумят валы морские?

То дары Петру несёт

Побежденная стихия.

 

Прилетели корабли.

Вышли чуждые народы

И России принесли

Дань наук и плод свободы.

Отряхнув она с очей

Мрак невежественной ночи,

К свету утренних лучей

Отверзает бодры очи.

 

Помнит древнюю вражду,

Помнит мстительное море,

И да мщенья примет мзду,

Шлёт на град потоп и горе.

Ополчается Нева,

Но от твёрдого гранита,

Не отъяв свои права,

Удаляется сердита.

 

На отломок диких гор

На коне взлетел строитель;

На добычу острый взор

Устремляет победитель;

Зоркий страж своих работ

Взором сдерживает море

И насмешливо зовёт:

«Кто ж из нас могучей в споре?»

1829

 

 

ПОСЛАНИЕ К А. С. ПУШКИНУ

 

Из гроба древности тебе привет:

Тебе сей глас, глас неокреплый, юный;

Тебе звучат, наш камертон Поэт,

На лад твоих настроенные струны.

Простишь меня великодушно в том,

Когда твой слух взыскательный и нежной

Я оскорблю неслаженным стихом

Иль рифмою нестройной и мятежной;

Но, может быть, порадуешь себя

В моём стихе своим же ты успехом,

Что в древний Рим отозвалась твоя

Гармония, хотя и слабым эхом.

 

Из Рима мой к тебе несётся стих,

Весь трепетный, но полный чувством тайным,

Пророчеством, невнятным для других,

Но для тебя не тёмным, не случайным.

Здесь, как в гробу, грядущее видней;

Здесь и слепец дерзает быть пророком;

Здесь мысль, полна предания, смелей

Потьмы веков пронзает орлим оком;

Здесь Дантов стих всю бездну исходил

От дна земли до горнего эфира;

Здесь Анжело, зря день последний мира,

Пророчественной кистью гробы вскрыл.

Здесь, расшатавшись от изнеможенья,

В развалины распался древний мир,

И на обломках начат новый пир,

Блистательный, во здравье просвещенья,

Куда чредой все племена земли,

Избранники, сосуды принесли;

Куда и мы приходим, с честью равной,

Последние, как древле Рим пришёл,

Да скажем наш решительный глагол,

Да поднесём и свой сосуд заздравной! –

Здесь двух миров и гроб и колыбель,

Здесь нового святое зарожденье:

Предчувствием объемлю я отсель

Великое отчизны назначенье!

 

Когда, крылат мечтою дивной сей,

Мой быстрый дух родную Русь объемлет

И ей отсель прилежным слухом внемлет,

Он слышит там: со плесками морей,

Внутри её просторно заключенных,

И с воем рек, лесов благословенных,

Гремит язык, созвучно вторя им,

От белых льдов до вод, биющих в Крым,

Из свежих уст могучего народа,

Весь звуками богатый как природа:

Душа кипит!..

 

Какой тогда хвалой гремлю я Богу,

Что сей язык он мне вложил в уста.

Но чьи из всех родимых звуков мне

Теснятся в грудь неотразимой силой?

Всё русское звучит в их глубине,

Надежды все и слава Руси милой,

Что с детских лет втвердилося в слова,

Что сердце жмёт и будит вздох заочный:

Твои – певец! избранник Божества,

Любовию народа полномочный!

Ты русских дум на все лады орган!

Помазанный Державиным предтечей

Наш депутат на Европейском вече; –

Ты – колокол во славу россиян!

 

Кому ж, певец, коль не тебе, открою

Вопрос, в уме раздавшийся моём

И тщетно в нём гремящий без покою:

Что сделалось с российским языком!

Что он творит безумные проказы! –

Тебе странна, быть может, речь моя;

Но краткие его развернем фазы, –

И ты поймёшь, к чему стремлюся я. –

Сей богатырь, сей Муромец Илья,

Баюканный на льдах под вихрем мразным,

Во тьме веков сидевший сиднем праздным,

Стал на ноги уменьем рыбаря

И начал песнь от Бога и царя.

Воскормленный средь северного хлада

Родной зимы и льдистых Альп певцом,

Окреп совсем и стал богатырём,

И с ним гремел под бурю водопада.

Но, отгремев, он плавно речь повёл

И чистыми Карамзина устами

Нам исповедь народную прочёл, –

И речь неслась широкими волнами:

Что далее – то глубже и светлей; –

Как в зеркале, вся Русь гляделась в ней; –

И в океан лишь только превратилась,

Как Нил в песках, внезапная сокрылась,

Сокровища с собою унесла,

И тайного никто не сметил хода...

И что ж теперь? – вдруг лужею всплыла

В Истории российского народа.

 

Меж тем когда из уст Карамзина

Минувшее рекою очищенной

Текло в народ: священная война

Звала язык на подвиг современной.

С Жуковским он, на отческих стенах

Развив с Кремля воинственное знамя,

Вещал за Русь: пылали в тех речах

И дух Москвы и жертвенное пламя!

Со славой он родную славу пел,

И мира звук в ответ мечу гремел.

Теперь кому ж, коль не тебе, по праву

Грядущую вручит он славу?

 

Что ж ныне стал наш мощный богатырь?

Он, гальскою диэтою замучен,

Весь испитой, стал бледен, вял и скучен,

И прихотлив, как лакомый визирь,

Иль сибарит, на розах почивавший,

Недужные стенанья издававший,

Когда под ним сминался лепесток.

Так наш язык: от слова ль праздный слог

Чуть отогнёшь, небережно ли вынешь,

Теснее ль в речь мысль новую водвинешь, –

Уж болен он, не вынесет, крягтит,

И мысль на нём как груз какой лежит!

Лишь песенки ему да брани милы;

Лишь только б ум был тихо усыплён

Под рифменный, отборный пустозвон.

Что, если б встал Державин из могилы,

Какую б он наслал ему грозу!

На то ли он его взлелеял силы,

Чтоб превратить в ленивого мурзу?

Иль чтоб ругал заезжий иностранец,

Какой-нибудь писатель-самозванец,

Святую Русь российским языком

И нас бранил, и нашим же пером?

 

Недужного иные врачевали,

Но тайного состава не узнали:

Тянули из его расслабших недр

Зазубренный спондеем гекзаметр,

Но он охрип...

И кто ж его оправит?

Кто от одра болящего восставит?..

Тебе открыт природный в нём состав,

Тебе знаком и звук его и нрав,

Врачуй его: под хладным русским Фебом

Корми его почаще сытным хлебом,

От суетных печалей отучи

И русскими в нём чувствами звучи.

Да призови в сотрудники Поэта

На важные Иракловы дела,

Кого судьба, в знак доброго привета,

По языку недаром назвала:

Чтоб богатырь стряхнул свой сон глубокой,

Дал звук густой и сильный и широкой,

Чтоб славою отчизны прогудел,

Как колокол из меди лит Рифейской,

Чтоб перешёл за свой родной предел.

 

1830

 

СПЕЦИЯ

 

Бесконечность моря,

Бесконечность неба,

Две великих мысли

Божия созданья

Здесь всегда присущи

Взору человека

И ведут беседу

С мыслию его.

 

Горы словно цепи

Налегли на землю;

Как магнит могучий,

Вольную стихию

Втягивают в недра,

Но ей в них неймётся,

И живая рвётся

Вдаль и на простор.

 

Спорят как титаны

Горы с небесами,

Головы и гребни

Кверху поднимая,

Облака у неба

Сразу отрывая,

Но лазурь восходит

Вольная от них.

 

Бесконечность моря,

Бесконечность неба,

Две великих мысли

Божия созданья

Здесь всегда присущи

Взору человека

И ведут беседу

С мыслию его.

1861

 

ТРОЙСТВО

 

Я, в лучшие минуты окрыляясь,

Мечтой лечу в тот звучный, стройный мир,

Где в тройственный и полный лик сливаясь,

Поют Омир и Данте и Шекспир, –

И радости иной они не знают,

Как меж собой менять знакомый стих, –

И между тем как здесь шумят за них,

Как там они друг друга понимают!

1830

 

ЦЫГАНКА

 

«Как ты, египтянка, прекрасна!

Как полон чувства голос твой!

Признайся: страсти роковой

Служила ты, была несчастна?

Зачем на чёрные глаза

Нашла блестящая слеза?

Недаром смуглые ланиты

Больною бледностью покрыты».

 

«В печальных песнях, в грустном взоре

Прочёл ты прежде мой ответ:

Зачем тебе чужое горе, –

Иль своего на сердце нет?

Моя тоска живёт со мною,

Я ей ни с кем делиться не могла:

Она сроднилася с душою,

Она лишь мне одной мила».

 

«Пусть с равнодушными сердцами

Ты не делилася слезами;

Но кто с тобою слёзы льёт,

Кто тронут был твоею песней,

Кому сама ты песен всех прелестней,

Цыганка, тот тебя поймёт».

 

«Когда судьбы нещадная рука

Отнимет у жены супруга,

То неизменная тоска

Заменит ей утраченного друга.

 

Есть прихоти у пламенной любви,

Несчастье так же прихотливо, –

Не трогай же страдания мои,

Я их люблю, я к ним ревнива».

1828

 

 

ДВА ДУХА

 

Дух смерти

 

Везде, где ни промчался я,

Оскудевает жизни сила;

Ветшает давняя земля,

Веков несытая могила, –

И смерть столезвейной косой

Ее не утоляет глада,

И заражающего смрада

Она полна, как труп гнилой!

 

Дух жизни

 

Везде, где ни промчался я,

Кипели жизни хороводы;

Из персей пламенной природы

Млеко струилось бытия.

Младенцев свежих миллионы

Ее лелеяла рука,

И от живящего млека

Носился воздух благовонный.

 

Дух смерти

 

С Востока я: там мор и глад

О смерти гордо соревнуют;

Над прахом тлеющих громад

И враны даже не пируют.

 

Дух жизни

 

Я с Запада: там врач попрал

Болезни неисцельной жало, –

Из миллиона смерти жал

Еще единого не стало.

 

Дух смерти

 

С полудня я: там два бича

Живое истребляют племя,

Война и деспот в два меча

Торопят медленное время.

 

Дух жизни

 

Я с полночи: там светлый пир!

Живет и блещет цвет народа!

Там сочетались сильный Мир

И многоплодная Свобода.

 

Дух смерти

 

Я нисходил во глубь земли,

В ее богатую державу,

Где поколенья погребли

Свои сокровища и славу.

Равно гниют – рабы, князья,

И скудный саван, и порфира,

И снедью глупого червя

Богоизбранный гений мира.

 

Дух жизни

 

Зри колыбелей миллион:

В них зародился гений новый;

Дитя веков, созреет он –

И сокрушит твои оковы.

Благословен его восход:

Из океана поколений

По небу века он пройдет,

Как солнце ясное, без тени.

 

Дух смерти

 

Ты видишь миллион могил:

В них век его истлеет мертвый;

Одну из них закон судил

И для твоей высокой жертвы.

 

Дух жизни

 

Я вижу, вижу, но над ней

Стонает миллион живущих!..

Он из-под тысячи смертей

Воскреснет в племенах грядущих,

И оградят его века,

Стеной обстанут поколенья:

Сквозь них с косою истребленья

Не досягнет твоя рука.

1829

 

В АЛЬБОМ

В. С. Т<ОПОРНИН>ОЙ

 

Служитель муз и ваш покорный,

Я тем ваш пол не оскорблю,

Коль сердце девушки сравню

С ее таинственной уборной.

Всё в ней блистает чистотой,

И вкус и беспорядок дружны;

Всегда заботливой рукой

Сметают пыль и сор ненужный, –

Так выметаете и вы

Из кабинета чувств душевных

Пыль впечатлений ежедневных

И мусор ветреной молвы,

Храня лишь в нем, что сердцу мило,

Что вас пленяло и любило.

Не отвергайте моего

Моления суровым взором:

Ах! и меня с ненужным сором

Не выметайте из него.

 

Позвольте ж волю дать сравненью:

В уборной вашей мудрено ль

Разговориться вдохновенью?

Дерзнув вступить в нее, легко ль

Ее оставить равнодушно?

Прошу внимать великодушно.

 

Там у прозрачного окна,

Где горняя лазурь видна,

Где с вашей светлой белизною

Вседневно спорит солнца свет,

Украшен чистою резьбою,

Стоит ваш скромный туалет,

Советник верный, неопасный.

Вы каждый день, глядяся в нем,

Одушевляете лицом

Его хрусталь небесно-ясный;

Открыто предстоя очам,

Как ваша девственная совесть,

Передает он верно вам

Лица и чувств живую повесть.

В семейной счастливой тиши

Храните зеркало души,

Чтоб думы облачной печали

Его хрусталь не помрачали.

 

Как своенравна, нескромна

Мечта свободного поэта!

Дерзает вольная она

Проникнуть в тайны туалета;

Дерзает вслух пересчитать

Все мысли, чувства, вспоминанья,

Но не дерзнет именовать

Их тайного знаменованья.

С душою искренней при вас

Открою памяти запас.

Я вижу: взор ваш очарован,

Он весь к минувшему прикован:

Здесь кольца яркие кругом;

Там дружбы искренней посланья;

Там медальон, портрет, альбом,

Где вписаны любви желанья;

Там перстень чистый, золотой,

Где спорят с изумрудом розы;

Жемчуг, блистающий, как слезы

В очах у девы молодой

(Своим любимым ожерельем

Давно вы избрали его);

Там, между многим рукодельем,

Подруг дареное шитво,

А там блистает сокровенный,

Не зрим никем, алмаз бесценный.

Любовь! Младой души алмаз!

Да будет тот достоин вас,

Кто примет дар неоцененный,

Кому сужден любви привет!

Да соблюдет алмаз огнистый

И да украсит гранью чистой

Его природный чистый свет!

 

Души в заветном туалете

Ужель не будет места мне?

Ужель, хотя в случайном сне,

Не вспомните вы о поэте?

Нет, для него между кольцом,

Меж солитером, жемчугом

Едва заметную вложите

Душе на память бирюзу,

Хоть редко на нее взгляните

И сувениру подарите

Одну жемчужину-слезу.

1829

 

ДВЕ ЧАШИ

 

Две чаши, други, нам дано;

Из них-то жизни гений

Нам льет кипящее вино

Скорбей и наслаждений.

Но из одной мне пить, друзья,

Ни разу не случалось,

И в каждом чувстве бытия

С весельем грусть сливалась.

 

Подаст ли рок сосуд забот –

Слетает вмиг украдкой

Надежда и в него вольет

Вино отрады сладкой.

Упился ль счастьем в жизни я

И душу переполнил –

Но ах! миг райский бытия

О вечном ей напомнил.

 

И в мой сосуд отраву льет

Томящее желанье,

И пламень жажды душу жжет,

И ожило страданье.

Горит душа, огнем полна,

Бессмертной в мире тесно,

И стонет сирая она

По родине небесной.

1826

 

К РИМУ

 

По лествице торжественной веков

Ты в славе шел, о древний град свободы!

Ты путь свершил при звоне тех оков,

Которыми опутывал народы.

Всё вслед тебе, покорное, текло,

И тучами ты скрыл во мгле эфирной

Перунами сверкавшее чело,

Венчанное короною всемирной.

 

Но ринулись посланницы снегов,

Кипящие метели поколений, –

И пал гигант, по лествице ж веков,

Биясь об их отзывные ступени;

Рассыпалась, слетев с главы твоей,

На мелкие венцы корона власти...

Так новый рой плодится малых змей

От аспида, разбитого на части.

 

Но путь торжеств еще не истреблен,

Проложенный гигантскими пятами;

И Колосей, и мрачный Пантеон,

И храм Петра стоят перед веками.

В дар вечности обрек твои труды

С тобой времен условившийся гений,

Как шествия великого следы,

Не стертые потопом изменений.

1829

 

СОНЕТ

(Италианским размером)

 

Люблю, люблю, когда в тени густой

Чета младая предо мной мелькает

И руку верную с верной рукой,

Кольцо в кольцо, любовно соплетает.

 

Стремлюся к ним я сирою душой,

Но их душа чужое отвергает,

И взор, увлаженный горькой слезой,

Благословляя, в сень их провожает.

 

Стою один – и в сердце жмет тоска,

И по руке хлад пробегает скорый:

Чья обовьется вкруг нее рука?

 

Где опочиют ищущие взоры?

И долго ли мне жить без двойника,

Как винограду падать без опоры?

1831

 

ФОРУМ

 

Распаялись связи мира:

Вольный Форум пал во прах;

Тяжко возлегла порфира

На его святых костях.

Но истлел хитон почтенный,

И испуганным очам

Вскрылись веча там и там,

Порознь кинутые члены.

 

И стоят печально ныне

Кой-где сирые столпы;

По заброшенной пустыне

Псы гуляют да рабы.

Есть же Форума обломки:

Так прияли ж от отцов

Благороднейшую кровь

Угнетенные потомки!

1830

 

 

МАДОННА

 

Мадонна грустная крестом сложила руки:

О чем же плакать ей, блаженной, в небесах?

О чем молиться ей – и к небу сердца звуки,

Вздыхая, воссылать в уныньи и слезах?

 

Недаром падает, свежа и благовонна,

На землю жесткую насущная роса:

То плачут каждый день, как грустная Мадонна,

О немощах земли святые небеса.

 

Недаром голуби в лазури неба вьются,

Недаром лилии белеют по полям

И мысли чистые от избранных несутся

Сквозь тьму нечистых дел к прекрасным небесам.

 

Когда б безгрешное о грешном не молилось,

Когда бы праведник за гордых не страдал,

Давно бы уж земля под нами расступилась,

Давно бы мрачный ад всё светлое пожрал.

 

Вздыхай же и молись, и не скудей слезами,

Источник радости, вселюбящая мать!

Да льются теплые живящими реками

И в мире темном зла не будут иссыхать!

 

В сердцах пресыщенных, на алчном жизни пире,

В сердцах, обманутых надеждою земной,

Чем будет жить любовь в сем отлюбившем мире? –

Твоей молитвою, вздыханьем и слезой.

1840

 

К ФЕБУ

 

Плодов и звуков божество!

К тебе взывает стих мой смелый,

Да мысль глядится сквозь него,

Как ты сквозь плод прозрачно-спелый;

Да будет сочен и глубок,

Как персик, вскормленный лучами,

Точащий свой избытный сок

Благоуханными слезами.

1830

 

19 ФЕВРАЛЯ

 

О люди русские, благословим сей день

И воздадим хвалу мы богу всеблагому

За то, что с родины слетает рабства тень,

Не будет человек принадлежать другому.

 

Обрадовала ль весть томящийся народ?

Сбылось ли древнее души его гаданье?

Взломала ль наша Русь цепей мертвящий лед

И богу отдала ль его же достоянье?

 

Вольнее ль дышится на родине моей?

Небесною ценой искуплены ли люди?

И воздух, веющий с родных моих полей,

Отраднее ли стал для благородной груди?

 

Везде цветет она, свобода – божий плод!

Везде зовет на пир счастливые народы!

История, пришел и наш черед;

Пора и нам вкусить божественной свободы!

 

Без милой вольности и мыслей крыльев нет!

Мертва и красота, коль духом не свободна!

Затворен к истине веками тертый след,

И к вышним небесам молитва не доходна.

 

Слетел ли ангел к нам с лазоревых высот

И совершилось ли ожиданное ныне?

Повеяло ль с небес отрадою в народ,

Тепла была о том молитва на чужбине.

1861

 

 

СТЕНЫ РИМА

 

Веками тканая величия одежда!

О каменная летопись времен!

С благоговением, как набожный невежда,

Вникаю в смысл твоих немых письмен.

Великой буквою мне зрится всяк обломок,

В нем речи прерванной ищу следов...

Здесь все таинственно – и каждый камень громок

Отзывами отгрянувших веков.

1830

 

31 ДЕКАБРЯ

 

Чу! внимайте... полночь бьёт!

В этом бое умирает

Отходящий в вечность год

И последний миг сливает

С первым мигом бытия

Народившегося года:

Так, всё цепью выводя,

Вяжет дивная природа.

 

Где ж раздельное звено?

Где граничное мгновенье?

Плод в зерне, в плоде зерно:

В сменах сих живёт творенье.

Но есть жизнь, где нет волны,

Нет полуночного боя:

Там святыня тишины,

Точка вечного покоя.

1842

 

К РИМУ

 

Когда в тебе, веками полный Рим,

По стогнам гром небесный пробегает

И дерзостно раскатом роковым

В твои дворцы и храмы ударяет,

Тогда я мню, что это ты гремишь,

Во гневе прах столетий отрясаешь,

И сгибами виссона шевелишь,

И громом тем Сатурна устрашаешь.

1829

 

 

НОЧЬ

 

Как ночь прекрасна и чиста,

Как чувства тихи, светлы, ясны!

Их не коснется суета,

Ни пламень неги сладострастный!

 

Они свободны, как эфир;

Они, как эти звезды, стройны;

Как в лоне бога спящий мир,

И величавы и спокойны.

 

Единый хор их слышу я,

Когда всё спит в странах окрестных!

Полна, полна душа моя

Каких-то звуков неизвестных.

 

И всё, что ясно зрится в день,

Что может выразиться словом,

Слилося в сумрачную тень,

Облечено мечты покровом.

 

Неясно созерцает взор,

Но всё душою дозреваешь:

Так часто сердцем понимаешь

Любви безмолвный разговор.

1828

 

ПАРТИЗАНКЕ КЛАССИЦИЗМА

 

Расцветши пламенной душой

В холодных недрах стен гранитных,

Не любит мирный гений твой

Моих стихов кровопролитных.

Тебя еще пугает кровь,

Тебя еще пугают раны,

Пока волшебные обманы

Таят от глаз твоих любовь.

Зарей классического мира

Горит твой ясный небосклон;

Крылами мрачного Шекспира

Еще он не был отягчен.

Блуждаешь ты под тенью света,

И тучи шумною грозой,

Как тени Банко и Гамлета,

Не проносились над тобой.

У охраненной колыбели,

Где древних песен тихий звон

Лелеет твой беспечный сон,

Громовой песни не пропели,

Не нарушали ею сна

Судьбы таинственные жрицы;

Еще незнанья пелена

Хранит спокойные зеницы.

В садах Омира бродишь ты

И безопасно, и небрежно,

Своей рукой срывая нежно

Благоуханные цветы;

И кровью царственной облитый

Шекспира грозного кинжал

В цветах змеею ядовитой

Перед тобою не сверкал.

Под тяжким бременем кручины,

С своей аттической долины

От света, горя, суеты

Во мрак готического храма,

В мир таинства и фимиама

Еще не убегала ты,

Не знала мук ревнивой мести,

Неправых жребия угроз,

Не отирала горьких слез

Святой страницей благовестий.

Вся жизнь твоя – волшебный рай;

Останься так, живи ты доле

В своей классической неволе,

Под небом Аттики гуляй

И цвет небес ее эфирных

В своих очах лазурных, мирных

Ты долго, долго отражай.

Под охранительной любовью

Да не сразит тебя беда:

Да не полюбишь никогда

Моих стихов, облитых кровью.

1829

 

СОН

 

Мне бог послал чудесный сон:

Преобразилася природа,

Гляжу – с заката и с восхода

В единый миг на небосклон

Два солнца всходят лучезарных

В порфирах огненно-янтарных,

И над воскреснувшей землей

Чета светил по небокругу

Течет во сретенье друг другу.

Всё дышит жизнию двойной:

Два солнца отражают воды,

Два сердца бьют в груди природы –

И кровь ключом двойным течет

По жилам божия творенья,

И мир удвоенный живет –

В едином миге два мгновенья.

 

И с сердцем грудь полуразбитым

Дышала вдвое у меня,

И двум очам полузакрытым

Тяжел был свет двойного дня.

Мой дух предчувствие томило:

Ударит полдень роковой,

Найдет светило на светило,

И сокрушительной грозой

Небесны огласятся своды,

И море смерти и огня

Польется в жилы всей природы;

Не станет мира и меня...

И на последний мира стон

Последним вздохом я отвечу.

Вот вижу роковую встречу,

Полудня слышу вещий звон.

Как будто молний миллионы

Мне опаляют ясный взор,

Как будто рвутся цепи гор,

Как будто твари слышны стоны..,

От треска рухнувших небес

Мой слух содрогся и исчез.

Я бездыханный пал на землю;

Прошла гроза – очнулся – внемлю:

Звучит гармония небес,

Как будто надо мной незримы

Егову славят серафимы.

Я пробуждался ото сна –

И тихо открывались очи,

Как звезды в мраке бурной ночи, –

Взглянул горе: прошла война,

В долинах неба осиянных

Не видел я двух солнцев бранных –

И вылетел из сердца страх!

Прозрел я смелыми очами –

И видел: светлыми семьями

Сияли звезды в небесах.

1827

 

СТЕПАН ШЕВЫРЁВ

(1806-1864)

 

В русском патриотизме, как и в русской религиозности, 90 процентов мазохизману каким еще словом назвать любовь к тому, кто ежедень вытирает об тебя ноги?

 

Тошнит от пафосных речей о возрождении русского национального самосознания. О каком самосознании можно толковать, когда нация с трудом изъясняется на своем родном языке, по-обезьяньи предпочитая жесты и звукоподражания? В России нет национального самосознания. Есть национальное самолюбование.

 

                                                                                                              А.А. Кузьменков

 

 

Степан Петрович Шевырёв замечательный пример того, что даже очень умный, образованный и талантливый человек может быть мракобесом и кликушей.

Не случайно «русские патриоты», «православные активисты» и прочие борцы с мировым жидомасонским заговором и растленным Западом поднимают его сейчас на щит, ставя чуть ли не выше Пушкина.

Ну, а как же могло быть иначееще в 1841 году Шевырёв напечатал статью «Взгляд русского на образование Европы», в которой страсто обличал «гниение» Запада. Любил Степан Петрович порассуждать о православии, самодержавии и народности, мог за свои убеждения набить морду (однажды, оскорбившись за Россию, подрался на заседании Совета Московского художественного общества с графом Василием Бобринским, да не просто подрался, а озверел и сломал несчастному графу ребро),  вел, как выражаются нынешние черносотенцы, непримиримую борьбу с «врагами России» вроде известных русофобов Белинского и Герцена...

Нес Шевырёв и всякую чушь о духовном превосходстве русской философии над немецкой: дескать русская философия исходит «из сферы познания духа, неразделенного с верой», немецкая же, «будучи заключительным плодом развития наук естественных, под личиной спиритуализма проповедовала материализм»...

И тем не менее, поэтом он был настоящим и не из последних, в чем вы сейчас убедитесь сами.

Любопытно, что, несмотря на свое славянофильское мракобесие, за несколько лет до смерти (в 1860 году) Шевырёв навсегда покинул Россию и назад отнюдь не стремился...

По рекомендации моего другакомпозитора, поэта, переводчика и эссеиста Дмитрия Николаевича Смирнова, дополняю характеристику Шевырёва (и прочих смиренных хлопотунов русского патриотизма и нестяжательства) этой восхитительной эпиграммой Каролины Павловой (1807-1893):

 

Преподаватель христианский, —

Он духом тверд, он сердцем чист;

Не злой философ он германский,

Не беззаконный коммунист!

 

По собственному убежденью

Стоит он скромно выше всех!..

Невыносим его смиренью

Лишь только ближнего успех.

 

                                                                                                             Вадим Моло́дый

 

ОЧИ

 

Видал ли очи львицы гладной,

Когда идёт она на брань

Или с весельем коготь хладный

Вонзает в трепетную лань?

Ты зрел гиену с лютым зевом,

Когда грызёт она затвор?

Как раскалён упорным гневом

Её окровавленный взор!

Тебе случалось в мраке ночи,

Во весь опор пустив коня,

Внезапно волчьи встретить очи,

Как два недвижные огня?

Ты помнишь, как твой замер голос,

Как потухал в крови огонь,

Как подымался дыбом волос

И подымался дыбом конь?

Те очи – страшные явленья!

Я знаю очи тех страшней:

Не позабыть душе моей

Их рокового впечатленья!

Из всех огней и всех отрав

Огня тех взоров не составишь

И лишь безумно обесславишь

Наук всеведущий устав.

От них всё чувство каменеет.

Их огнь и жжёт и холодит;

При мысли сердце вновь горит,

И стих робея леденеет.

Моли всех ангелов вселенной,

Чтоб в жизни не встречать своей

Неправой местью раздраженной

Коварной женщины очей.

1829

 

К НЕПРИГОЖЕЙ МАТЕРИ

 

Пусть говорят, что ты дурна,

Охрип от стужи звучный голос,

Как лист сосновый, жесток волос

И грудь тесна и холодна;

И серы очи, стан нестроен,

Пестра одежда, груб язык,

Твоих соперниц недостоин

Обезображенный твой лик.

Но без восторженной улыбки

Я на тебя могу ль взирать?

Как ты умела побеждать

Судьбы неправые ошибки!

Каких ты чад произвела!

Какое племя дщерей славных,

Прекрасных, милых, тихонравных,

Ты свету гордо отдала!

Уж не на них ли расточила

Дары богатой красоты?

И в них искусством изменила

Свои порочные черты?

Суровость в пламенную важность,

И хлад в спокойствие чела,

И дерзость в гордую отважность,

В великость духа перешла.

Не ты ли силою чудесной

Одушевила в них потом

Чело возвышенным умом,

И грудь гармонией небесной,

И очи серые огнем?

Не ты ль, по древнему владенью,

Водила их в свои леса,

При шуме их учила пенью,

У вод – как строить голоса

И нежной ласкою приветов

Одушевлять мечту поэтов?

 

Пускай твердят тебе в укор

Про жгущий, сладострастный взор

Красавицы давно известной,

Полуизмученно-прелестной,

Любимой солнцем и землей,

Сожженной от его дыханья,

От ядовитого лобзанья,

Полуослабшей и худой.

И я прославленную видел,

Хотел и думал обожать;

Но верь, моя дурная мать,

Тебя изменой не обидел.

Она явилась предо мной

В венке из мирт и винограда,

Водила жаркою рукой

Меня по сеням вертограда.

И кипарис и апельсин

В ее власах благоухали;

Венки цветом на злак долин

Одежды легкие стрясали;

Во взорах тлелся черный зной,

Печать любови огневой;

На смуглом образе томленье,

Какой-то грусти впечатленье

Изображалось предо мной.

Желая знать печали бремя,

Спросил нетерпеливо я:

«Да где ж твое живое племя,

Твоя великая семья?»

Она поникла и молчала,

И слезы сыпались ручьем,

И что же?.. трепетным перстом

Она на гробы указала.

И я бродил с ней по гробам,

И в недра нисходил земные,

И слезы приносил живые

Ее утраченным сынам.

Она с рыданьем однозвучным

Сказала: «Здесь моя семья,

А там – одна скитаюсь я

С моим любовником докучным!»

Когда же знойные глаза,

В припадке суетной печали,

Тягчила полная слеза –

Твои же дщери утешали

Чужую мать и сироту

И ей утешно воспевали

Ее живую красоту.

 

Светлей твои сверкают взоры,

Они надеждою блестят,

Они, как в небе метеоры,

Обетованием горят.

Их беспокойное сиянье

Пророчит тлеющий в тиши

Огонь невспыхнувшей души

И несвершенное желанье.

Ужель в тебе не красота

Твоя загадочная младость,

Неистощенные лета

И жизни девственная радость?..

Пусть ты дурна, пускай мечту

В тебе бессмысленно ласкаю, –

Но ты мне мать: я обожаю

Твою дурную красоту.

1829

 

СИЛА ДУХА

 

Мечта исчезла – дух уныл,

Блуждаю мыслию неясной,

Свет дивный взоры ослепил:

Я, мнится, видел мир прекрасный.

Душой я к небу возлетел,

Я близок был к высокой цели, –

Тот мир не юности удел,

И силы скоро ослабели.

Едва луч чистый, неземной

В душе свободной отразился,

Я пал во прах – и снова тьмой

Дух проясневший омрачился.

Вы зрели ль, как младый орел,

Младые силы испытуя,

Парит сквозь огнь громовых стрел,

Над тучей грозно торжествуя:

Под ним шумят и дождь и гром,

Летит отважный с новой силой;

Но солнце взоры ослепило...

Содрогся в ужасе немом,

В нем пламень доблестный хладеет,

Чуть движет трепетным крылом,

Падет – лишь миг – и прах на нем

Оков враждебных тяжелеет.

Я пал, к родной стремясь мете, –

Минутный вечного свидетель,

Зрел Истину и Добродетель

В согласной неба Красоте.

Я пал; но огнь в душе таится,

Не замер в ней свободы глас:

Кто видел свет единый раз,

Престанет ли к нему стремиться?

Бежит души моей покой,

Меня сгубили сердца страсти;

Но силы духа! вы со мной –

Еще в моей паренье власти.

Рассейтесь, мрачные мечты,

Светлей, мой дух, в жилище праха,

Крепись – и воспари без страха

Ко храму вечной Красоты.

1825

 

ТЯЖЁЛЫЙ ПОЭТ

 

Как гусь, подбитый на лету,

Влачится стих его без крылий;

По напряжённому лицу

Текут слезы его усилий.

Вот после муки голова

Стихами тяжко разродилась.

В них рифма рифме удивилась,

И шумно стреснулись слова.

Не в светлых снах воображенья

Его поэзия живёт;

Не в них он ловит те виденья,

Что в звуках нам передаёт;

Но в душной кузнице терпенья,

Стихом как молотом стуча,

Куёт он с дюжего плеча

Свои чугунные творенья.

1829

 

НА СМЕРТЬ ЛЕРМОНТОВА

 

Не призывай небесных вдохновений

На высь чела, венчанного звездой;

Не заводи высоких песнопений,

О юноша, пред суетной толпой.

Коль грудь твою огонь небес объемлет

И гением чело твое светло, –

Ты берегись: безумный рок не дремлет

И шлет свинец на светлое чело.

 

О, горький век! Мы, видно, заслужили,

И по грехам нам, видно, суждено,

Чтоб мы теперь так рано хоронили

Всё, что для дум прекрасных рождено.

Наш хладный век прекрасного не любит,

Ненужного корыстному уму,

Бессмысленно и самохвально губит

Его сосуд – и все равно ему:

 

Что чудный день померкнул на рассвете,

Что смят грозой роскошный мотылек,

Увяла роза в пламенном расцвете,

Застыл в горах зачавшийся поток;

Иль что орла стрелой пронзили люди,

Когда младой к светилу дня летел;

Иль что поэт, зажавши рану груди,

Бледнея пал – и песни не допел.

1841

 

РУССКИМ ЛИТЕРАТОРАМ

О НЕОБХОДИМОСТИ ИЗДАТЬ РУССКИЙ РИФМАРЬ

 

Я вам снижу рифмарь, я сделаю услугу,

Я перекличу все созвучья языка,

Да все слова его откликнутся друг другу,

Да всякий звук найдёт родного двойника!

На этом браке слов не пить вам, рифмоплёты!

Я славы разорю последний ваш запас:

Не будет новых рифм, не будет вам работы;

Стих мыслию сияй; померкни ж он у вас.

Я разрешу тогда, всегда ли будет пламень

В восторженных стихах у русских биться муз

О камень – рифмачам сей преткновенья камень,

И сих упрямых рифм расторгну ль я союз?

Но вам, слова без рифм, вам горе, эгоисты!

Ваш холостой народ, означивши клеймом,

Из царства музыки я изгоню пером;

Так будут изгнаны без чести журналисты,

Которым отзвука в российском сердце нет,

Которых злой язык российской правде вред,

Из царства мыслию зардевшегося слова,

Душою русскою звучащего, святого.

1831

 

НОЧЬ

 

Немая ночь! прими меня,

Укрой испуганную думу;

Боюсь рассеянного дня,

Его бессмысленного шуму.

Там дремлют праздные умы,

Лепечут ветреные люди,

И свет их пуст, как пусты груди.

Бегу его в твои потьмы,

Где смело думы пробегают,

Не сторожит их чуждый зрак,

Где искры мыслей освещают

Кипящий призраками мрак.

 

Как всё в тебе согласно, стройно!

Как ты велика и спокойна!

И скольких тайн твоя полна

Пророческая тишина!

Какие думы и порывы

Ты в недрах зачала святых,

И сколько подвигов твоих

Присвоил день самолюбивый!

Как часто в тьме твоей сверкал

Смертельной искрою кинжал

И освещал перун свободы

Спокойно-темные народы!

О ночь! на глас любви моей

Слети в тумане покрывала;

Под чистой ризою твоей

Не скрою теплого кинжала.

Не в соучастницы греха,

Не на кровавое свиданье

Мольбой смиренного стиха

Зовет тебя мое желанье:

Я чист – и, чистая, ко мне

Простри прохладные объятья

И нарисуй в волшебном сне,

Где други сердца, мысли братья!

И коль утраты суждены,

Не откажи ты мне в участьи

И звуком порванной струны

Не вдруг пророчь мне о несчастьи.

В душе потонет тяжкий стон,

Твоей тиши я не нарушу;

Любовник ждет – сведите сон

И всех друзей в родную душу.

1829

 

СТАНСЫ

 

Стен городских затворник своенравный,

Сорвав в лесу весенний первый цвет,

Из-под небес, из родины дубравной,

Несет его в свой душный кабинет.

Рад человек прекрасного бессилью!

Что в нем тебе? Зачем его сорвал?

Чтоб цвет живой, затертый едкой пылью,

Довременно и без плода извял.

 

Так жизни цвет педант ученый косит,

И, жаждою безумной увлечен,

Он в мертвое ученье переносит

Весь быт живой народов и времен.

В его устах все звуки замирают,

От праотцев гласящие живым,

И в письменах бесплодно дотлевают

Под пылью букв и Греция и Рим.

 

Нет, не таков любитель светлой Флоры!

От давних жатв он копит семена;

Дохнет весна – и разбежались взоры:

Живым ковром долина устлана.

Равно поэт в себе спасает время,

Погибшее напрасно для земли,

И праздный век, увянувшее племя

Пред ним опять волшебно расцвели.

1830

 

МЫСЛЬ

 

Падет в наш ум чуть видное зерно

И зреет в нем, питаясь жизни соком;

Но час придет – и вырастет оно

В создании иль подвиге высоком

И разовьет красу своих рамен,

Как пышный кедр на высотах Ливана:

Не подточить его червям времен,

Не смыть корней волнами океана;

Не потрясти и бурям вековым

Его главы, увенчанной звездами,

И не стереть потоком дождевым

Его коры, исписанной летами.

Под ним идут неслышною стопой

Полки веков – и падают державы,

И племена сменяются чредой

В тени его благословенной славы.

И трупы царств под ним лежат без сил,

И новые растут для новых целей,

И миллион оплаканных могил,

И миллион веселых колыбелей.

Под ним и тот уже давно истлел,

Во чьей главе зерно то сокрывалось,

Отколь тот кедр родился и созрел,

Под тенью чьей потомство воспиталось.

1828

 

ЧТЕНИЕ ДАНТА

 

Что в море купаться, то Данта читать:

Стихи его тверды и полны,

Как моря упругие волны!

Как сладко их смелым умом разбивать!

Как дивно над речью глубокой

Всплываешь ты мыслью высокой:

Что в море купаться, то Данта читать.

1830

 

ОКА

 

Много рек течёт прекрасных

В царстве Руси молодой,

Голубых, златых и ясных,

С небом спорящих красой.

Но теперь хвалу простую

Про одну сложу реку:

Голубую, разливную,

Многоводную Оку.

В нраве русского раздолья

Изгибается она:

Городам дарит приволья

Непоспешная волна.

Ленью чудной тешит взоры;

Щедро воды разлила;

Даром кинула озёры –

Будто небу зеркала.

Рыбакам готовит ловли,

Мчит тяжёлые суда;

Цепью золотой торговли

Вяжет Руси города:

Муром, Нижний стали братья!

Но до Волги дотекла;

Скромно волны повела, –

И упала к ней в объятья,

Чтоб до моря донесла.

1840

 

ПЕТРОГРАД

 

Море спорило с Петром:

«Не построишь Петрограда;

Покачу я шведской гром,

Кораблей крылатых стадо.

Хлынет вспять моя Нева,

Ополченная водами:

За отъятые права

Отомщу её волнами.

 

Что тебе мои поля,

Вечно полные волнений?

Велика твоя земля,

Не озреть твоих владений!»

Глухо Пётр внимал речам:

Море злилось и шумело,

По синеющим устам

Пена белая кипела.

 

Речь Петра гремит в ответ:

«Сдайся, дерзостное море!

Нет, – так пусть узнает свет:

Кто из нас могучей в споре?

Станет град же, наречён

По строителе высоком:

Для моей России он

Просвещенья будет оком.

 

По хребтам твоих же вод,

Благодарна, изумленна,

Плод наук мне принесёт

В пользу чад моих вселенна, –

И с твоих же берегов

Да узрят народы славу

Руси бодрственных сынов

И окрепшую державу».

 

Рек могучий – и речам

Море вторило сурово,

Пена билась по устам,

Но сбылось Петрово слово.

Чу!.. в Рифей стучит булат!

Истекают реки злата,

И родится чудо-град

Из неплодных топей блата.

 

Тяжкой движется стопой

Исполин – гранит упорный

И приемлет вид живой,

Млату бодрому покорный.

И в основу зыбких блат

Улеглися миллионы:

Всходят храмы из громад

И чертоги и колонны.

 

Шпиц, прорезав недра туч,

С башни вспыхнул величавый,

Как ниспадший солнца луч

Или луч Петровой славы.

Что чернеет лоно вод?

Что шумят валы морские?

То дары Петру несёт

Побежденная стихия.

 

Прилетели корабли.

Вышли чуждые народы

И России принесли

Дань наук и плод свободы.

Отряхнув она с очей

Мрак невежественной ночи,

К свету утренних лучей

Отверзает бодры очи.

 

Помнит древнюю вражду,

Помнит мстительное море,

И да мщенья примет мзду,

Шлёт на град потоп и горе.

Ополчается Нева,

Но от твёрдого гранита,

Не отъяв свои права,

Удаляется сердита.

 

На отломок диких гор

На коне взлетел строитель;

На добычу острый взор

Устремляет победитель;

Зоркий страж своих работ

Взором сдерживает море

И насмешливо зовёт:

«Кто ж из нас могучей в споре?»

1829

 

 

ПОСЛАНИЕ К А. С. ПУШКИНУ

 

Из гроба древности тебе привет:

Тебе сей глас, глас неокреплый, юный;

Тебе звучат, наш камертон Поэт,

На лад твоих настроенные струны.

Простишь меня великодушно в том,

Когда твой слух взыскательный и нежной

Я оскорблю неслаженным стихом

Иль рифмою нестройной и мятежной;

Но, может быть, порадуешь себя

В моём стихе своим же ты успехом,

Что в древний Рим отозвалась твоя

Гармония, хотя и слабым эхом.

 

Из Рима мой к тебе несётся стих,

Весь трепетный, но полный чувством тайным,

Пророчеством, невнятным для других,

Но для тебя не тёмным, не случайным.

Здесь, как в гробу, грядущее видней;

Здесь и слепец дерзает быть пророком;

Здесь мысль, полна предания, смелей

Потьмы веков пронзает орлим оком;

Здесь Дантов стих всю бездну исходил

От дна земли до горнего эфира;

Здесь Анжело, зря день последний мира,

Пророчественной кистью гробы вскрыл.

Здесь, расшатавшись от изнеможенья,

В развалины распался древний мир,

И на обломках начат новый пир,

Блистательный, во здравье просвещенья,

Куда чредой все племена земли,

Избранники, сосуды принесли;

Куда и мы приходим, с честью равной,

Последние, как древле Рим пришёл,

Да скажем наш решительный глагол,

Да поднесём и свой сосуд заздравной! –

Здесь двух миров и гроб и колыбель,

Здесь нового святое зарожденье:

Предчувствием объемлю я отсель

Великое отчизны назначенье!

 

Когда, крылат мечтою дивной сей,

Мой быстрый дух родную Русь объемлет

И ей отсель прилежным слухом внемлет,

Он слышит там: со плесками морей,

Внутри её просторно заключенных,

И с воем рек, лесов благословенных,

Гремит язык, созвучно вторя им,

От белых льдов до вод, биющих в Крым,

Из свежих уст могучего народа,

Весь звуками богатый как природа:

Душа кипит!..

 

Какой тогда хвалой гремлю я Богу,

Что сей язык он мне вложил в уста.

Но чьи из всех родимых звуков мне

Теснятся в грудь неотразимой силой?

Всё русское звучит в их глубине,

Надежды все и слава Руси милой,

Что с детских лет втвердилося в слова,

Что сердце жмёт и будит вздох заочный:

Твои – певец! избранник Божества,

Любовию народа полномочный!

Ты русских дум на все лады орган!

Помазанный Державиным предтечей

Наш депутат на Европейском вече; –

Ты – колокол во славу россиян!

 

Кому ж, певец, коль не тебе, открою

Вопрос, в уме раздавшийся моём

И тщетно в нём гремящий без покою:

Что сделалось с российским языком!

Что он творит безумные проказы! –

Тебе странна, быть может, речь моя;

Но краткие его развернем фазы, –

И ты поймёшь, к чему стремлюся я. –

Сей богатырь, сей Муромец Илья,

Баюканный на льдах под вихрем мразным,

Во тьме веков сидевший сиднем праздным,

Стал на ноги уменьем рыбаря

И начал песнь от Бога и царя.

Воскормленный средь северного хлада

Родной зимы и льдистых Альп певцом,

Окреп совсем и стал богатырём,

И с ним гремел под бурю водопада.

Но, отгремев, он плавно речь повёл

И чистыми Карамзина устами

Нам исповедь народную прочёл, –

И речь неслась широкими волнами:

Что далее – то глубже и светлей; –

Как в зеркале, вся Русь гляделась в ней; –

И в океан лишь только превратилась,

Как Нил в песках, внезапная сокрылась,

Сокровища с собою унесла,

И тайного никто не сметил хода...

И что ж теперь? – вдруг лужею всплыла

В Истории российского народа.

 

Меж тем когда из уст Карамзина

Минувшее рекою очищенной

Текло в народ: священная война

Звала язык на подвиг современной.

С Жуковским он, на отческих стенах

Развив с Кремля воинственное знамя,

Вещал за Русь: пылали в тех речах

И дух Москвы и жертвенное пламя!

Со славой он родную славу пел,

И мира звук в ответ мечу гремел.

Теперь кому ж, коль не тебе, по праву

Грядущую вручит он славу?

 

Что ж ныне стал наш мощный богатырь?

Он, гальскою диэтою замучен,

Весь испитой, стал бледен, вял и скучен,

И прихотлив, как лакомый визирь,

Иль сибарит, на розах почивавший,

Недужные стенанья издававший,

Когда под ним сминался лепесток.

Так наш язык: от слова ль праздный слог

Чуть отогнёшь, небережно ли вынешь,

Теснее ль в речь мысль новую водвинешь, –

Уж болен он, не вынесет, крягтит,

И мысль на нём как груз какой лежит!

Лишь песенки ему да брани милы;

Лишь только б ум был тихо усыплён

Под рифменный, отборный пустозвон.

Что, если б встал Державин из могилы,

Какую б он наслал ему грозу!

На то ли он его взлелеял силы,

Чтоб превратить в ленивого мурзу?

Иль чтоб ругал заезжий иностранец,

Какой-нибудь писатель-самозванец,

Святую Русь российским языком

И нас бранил, и нашим же пером?

 

Недужного иные врачевали,

Но тайного состава не узнали:

Тянули из его расслабших недр

Зазубренный спондеем гекзаметр,

Но он охрип...

И кто ж его оправит?

Кто от одра болящего восставит?..

Тебе открыт природный в нём состав,

Тебе знаком и звук его и нрав,

Врачуй его: под хладным русским Фебом

Корми его почаще сытным хлебом,

От суетных печалей отучи

И русскими в нём чувствами звучи.

Да призови в сотрудники Поэта

На важные Иракловы дела,

Кого судьба, в знак доброго привета,

По языку недаром назвала:

Чтоб богатырь стряхнул свой сон глубокой,

Дал звук густой и сильный и широкой,

Чтоб славою отчизны прогудел,

Как колокол из меди лит Рифейской,

Чтоб перешёл за свой родной предел.

 

1830

 

СПЕЦИЯ

 

Бесконечность моря,

Бесконечность неба,

Две великих мысли

Божия созданья

Здесь всегда присущи

Взору человека

И ведут беседу

С мыслию его.

 

Горы словно цепи

Налегли на землю;

Как магнит могучий,

Вольную стихию

Втягивают в недра,

Но ей в них неймётся,

И живая рвётся

Вдаль и на простор.

 

Спорят как титаны

Горы с небесами,

Головы и гребни

Кверху поднимая,

Облака у неба

Сразу отрывая,

Но лазурь восходит

Вольная от них.

 

Бесконечность моря,

Бесконечность неба,

Две великих мысли

Божия созданья

Здесь всегда присущи

Взору человека

И ведут беседу

С мыслию его.

1861

 

ТРОЙСТВО

 

Я, в лучшие минуты окрыляясь,

Мечтой лечу в тот звучный, стройный мир,

Где в тройственный и полный лик сливаясь,

Поют Омир и Данте и Шекспир, –

И радости иной они не знают,

Как меж собой менять знакомый стих, –

И между тем как здесь шумят за них,

Как там они друг друга понимают!

1830

 

ЦЫГАНКА

 

«Как ты, египтянка, прекрасна!

Как полон чувства голос твой!

Признайся: страсти роковой

Служила ты, была несчастна?

Зачем на чёрные глаза

Нашла блестящая слеза?

Недаром смуглые ланиты

Больною бледностью покрыты».

 

«В печальных песнях, в грустном взоре

Прочёл ты прежде мой ответ:

Зачем тебе чужое горе, –

Иль своего на сердце нет?

Моя тоска живёт со мною,

Я ей ни с кем делиться не могла:

Она сроднилася с душою,

Она лишь мне одной мила».

 

«Пусть с равнодушными сердцами

Ты не делилася слезами;

Но кто с тобою слёзы льёт,

Кто тронут был твоею песней,

Кому сама ты песен всех прелестней,

Цыганка, тот тебя поймёт».

 

«Когда судьбы нещадная рука

Отнимет у жены супруга,

То неизменная тоска

Заменит ей утраченного друга.

 

Есть прихоти у пламенной любви,

Несчастье так же прихотливо, –

Не трогай же страдания мои,

Я их люблю, я к ним ревнива».

1828

 

 

ДВА ДУХА

 

Дух смерти

 

Везде, где ни промчался я,

Оскудевает жизни сила;

Ветшает давняя земля,

Веков несытая могила, –

И смерть столезвейной косой

Ее не утоляет глада,

И заражающего смрада

Она полна, как труп гнилой!

 

Дух жизни

 

Везде, где ни промчался я,

Кипели жизни хороводы;

Из персей пламенной природы

Млеко струилось бытия.

Младенцев свежих миллионы

Ее лелеяла рука,

И от живящего млека

Носился воздух благовонный.

 

Дух смерти

 

С Востока я: там мор и глад

О смерти гордо соревнуют;

Над прахом тлеющих громад

И враны даже не пируют.

 

Дух жизни

 

Я с Запада: там врач попрал

Болезни неисцельной жало, –

Из миллиона смерти жал

Еще единого не стало.

 

Дух смерти

 

С полудня я: там два бича

Живое истребляют племя,

Война и деспот в два меча

Торопят медленное время.

 

Дух жизни

 

Я с полночи: там светлый пир!

Живет и блещет цвет народа!

Там сочетались сильный Мир

И многоплодная Свобода.

 

Дух смерти

 

Я нисходил во глубь земли,

В ее богатую державу,

Где поколенья погребли

Свои сокровища и славу.

Равно гниют – рабы, князья,

И скудный саван, и порфира,

И снедью глупого червя

Богоизбранный гений мира.

 

Дух жизни

 

Зри колыбелей миллион:

В них зародился гений новый;

Дитя веков, созреет он –

И сокрушит твои оковы.

Благословен его восход:

Из океана поколений

По небу века он пройдет,

Как солнце ясное, без тени.

 

Дух смерти

 

Ты видишь миллион могил:

В них век его истлеет мертвый;

Одну из них закон судил

И для твоей высокой жертвы.

 

Дух жизни

 

Я вижу, вижу, но над ней

Стонает миллион живущих!..

Он из-под тысячи смертей

Воскреснет в племенах грядущих,

И оградят его века,

Стеной обстанут поколенья:

Сквозь них с косою истребленья

Не досягнет твоя рука.

1829

 

В АЛЬБОМ

В. С. Т<ОПОРНИН>ОЙ

 

Служитель муз и ваш покорный,

Я тем ваш пол не оскорблю,

Коль сердце девушки сравню

С ее таинственной уборной.

Всё в ней блистает чистотой,

И вкус и беспорядок дружны;

Всегда заботливой рукой

Сметают пыль и сор ненужный, –

Так выметаете и вы

Из кабинета чувств душевных

Пыль впечатлений ежедневных

И мусор ветреной молвы,

Храня лишь в нем, что сердцу мило,

Что вас пленяло и любило.

Не отвергайте моего

Моления суровым взором:

Ах! и меня с ненужным сором

Не выметайте из него.

 

Позвольте ж волю дать сравненью:

В уборной вашей мудрено ль

Разговориться вдохновенью?

Дерзнув вступить в нее, легко ль

Ее оставить равнодушно?

Прошу внимать великодушно.

 

Там у прозрачного окна,

Где горняя лазурь видна,

Где с вашей светлой белизною

Вседневно спорит солнца свет,

Украшен чистою резьбою,

Стоит ваш скромный туалет,

Советник верный, неопасный.

Вы каждый день, глядяся в нем,

Одушевляете лицом

Его хрусталь небесно-ясный;

Открыто предстоя очам,

Как ваша девственная совесть,

Передает он верно вам

Лица и чувств живую повесть.

В семейной счастливой тиши

Храните зеркало души,

Чтоб думы облачной печали

Его хрусталь не помрачали.

 

Как своенравна, нескромна

Мечта свободного поэта!

Дерзает вольная она

Проникнуть в тайны туалета;

Дерзает вслух пересчитать

Все мысли, чувства, вспоминанья,

Но не дерзнет именовать

Их тайного знаменованья.

С душою искренней при вас

Открою памяти запас.

Я вижу: взор ваш очарован,

Он весь к минувшему прикован:

Здесь кольца яркие кругом;

Там дружбы искренней посланья;

Там медальон, портрет, альбом,

Где вписаны любви желанья;

Там перстень чистый, золотой,

Где спорят с изумрудом розы;

Жемчуг, блистающий, как слезы

В очах у девы молодой

(Своим любимым ожерельем

Давно вы избрали его);

Там, между многим рукодельем,

Подруг дареное шитво,

А там блистает сокровенный,

Не зрим никем, алмаз бесценный.

Любовь! Младой души алмаз!

Да будет тот достоин вас,

Кто примет дар неоцененный,

Кому сужден любви привет!

Да соблюдет алмаз огнистый

И да украсит гранью чистой

Его природный чистый свет!

 

Души в заветном туалете

Ужель не будет места мне?

Ужель, хотя в случайном сне,

Не вспомните вы о поэте?

Нет, для него между кольцом,

Меж солитером, жемчугом

Едва заметную вложите

Душе на память бирюзу,

Хоть редко на нее взгляните

И сувениру подарите

Одну жемчужину-слезу.

1829

 

ДВЕ ЧАШИ

 

Две чаши, други, нам дано;

Из них-то жизни гений

Нам льет кипящее вино

Скорбей и наслаждений.

Но из одной мне пить, друзья,

Ни разу не случалось,

И в каждом чувстве бытия

С весельем грусть сливалась.

 

Подаст ли рок сосуд забот –

Слетает вмиг украдкой

Надежда и в него вольет

Вино отрады сладкой.

Упился ль счастьем в жизни я

И душу переполнил –

Но ах! миг райский бытия

О вечном ей напомнил.

 

И в мой сосуд отраву льет

Томящее желанье,

И пламень жажды душу жжет,

И ожило страданье.

Горит душа, огнем полна,

Бессмертной в мире тесно,

И стонет сирая она

По родине небесной.

1826

 

К РИМУ

 

По лествице торжественной веков

Ты в славе шел, о древний град свободы!

Ты путь свершил при звоне тех оков,

Которыми опутывал народы.

Всё вслед тебе, покорное, текло,

И тучами ты скрыл во мгле эфирной

Перунами сверкавшее чело,

Венчанное короною всемирной.

 

Но ринулись посланницы снегов,

Кипящие метели поколений, –

И пал гигант, по лествице ж веков,

Биясь об их отзывные ступени;

Рассыпалась, слетев с главы твоей,

На мелкие венцы корона власти...

Так новый рой плодится малых змей

От аспида, разбитого на части.

 

Но путь торжеств еще не истреблен,

Проложенный гигантскими пятами;

И Колосей, и мрачный Пантеон,

И храм Петра стоят перед веками.

В дар вечности обрек твои труды

С тобой времен условившийся гений,

Как шествия великого следы,

Не стертые потопом изменений.

1829

 

СОНЕТ

(Италианским размером)

 

Люблю, люблю, когда в тени густой

Чета младая предо мной мелькает

И руку верную с верной рукой,

Кольцо в кольцо, любовно соплетает.

 

Стремлюся к ним я сирою душой,

Но их душа чужое отвергает,

И взор, увлаженный горькой слезой,

Благословляя, в сень их провожает.

 

Стою один – и в сердце жмет тоска,

И по руке хлад пробегает скорый:

Чья обовьется вкруг нее рука?

 

Где опочиют ищущие взоры?

И долго ли мне жить без двойника,

Как винограду падать без опоры?

1831

 

ФОРУМ

 

Распаялись связи мира:

Вольный Форум пал во прах;

Тяжко возлегла порфира

На его святых костях.

Но истлел хитон почтенный,

И испуганным очам

Вскрылись веча там и там,

Порознь кинутые члены.

 

И стоят печально ныне

Кой-где сирые столпы;

По заброшенной пустыне

Псы гуляют да рабы.

Есть же Форума обломки:

Так прияли ж от отцов

Благороднейшую кровь

Угнетенные потомки!

1830

 

 

МАДОННА

 

Мадонна грустная крестом сложила руки:

О чем же плакать ей, блаженной, в небесах?

О чем молиться ей – и к небу сердца звуки,

Вздыхая, воссылать в уныньи и слезах?

 

Недаром падает, свежа и благовонна,

На землю жесткую насущная роса:

То плачут каждый день, как грустная Мадонна,

О немощах земли святые небеса.

 

Недаром голуби в лазури неба вьются,

Недаром лилии белеют по полям

И мысли чистые от избранных несутся

Сквозь тьму нечистых дел к прекрасным небесам.

 

Когда б безгрешное о грешном не молилось,

Когда бы праведник за гордых не страдал,

Давно бы уж земля под нами расступилась,

Давно бы мрачный ад всё светлое пожрал.

 

Вздыхай же и молись, и не скудей слезами,

Источник радости, вселюбящая мать!

Да льются теплые живящими реками

И в мире темном зла не будут иссыхать!

 

В сердцах пресыщенных, на алчном жизни пире,

В сердцах, обманутых надеждою земной,

Чем будет жить любовь в сем отлюбившем мире? –

Твоей молитвою, вздыханьем и слезой.

1840

 

К ФЕБУ

 

Плодов и звуков божество!

К тебе взывает стих мой смелый,

Да мысль глядится сквозь него,

Как ты сквозь плод прозрачно-спелый;

Да будет сочен и глубок,

Как персик, вскормленный лучами,

Точащий свой избытный сок

Благоуханными слезами.

1830

 

19 ФЕВРАЛЯ

 

О люди русские, благословим сей день

И воздадим хвалу мы богу всеблагому

За то, что с родины слетает рабства тень,

Не будет человек принадлежать другому.

 

Обрадовала ль весть томящийся народ?

Сбылось ли древнее души его гаданье?

Взломала ль наша Русь цепей мертвящий лед

И богу отдала ль его же достоянье?

 

Вольнее ль дышится на родине моей?

Небесною ценой искуплены ли люди?

И воздух, веющий с родных моих полей,

Отраднее ли стал для благородной груди?

 

Везде цветет она, свобода – божий плод!

Везде зовет на пир счастливые народы!

История, пришел и наш черед;

Пора и нам вкусить божественной свободы!

 

Без милой вольности и мыслей крыльев нет!

Мертва и красота, коль духом не свободна!

Затворен к истине веками тертый след,

И к вышним небесам молитва не доходна.

 

Слетел ли ангел к нам с лазоревых высот

И совершилось ли ожиданное ныне?

Повеяло ль с небес отрадою в народ,

Тепла была о том молитва на чужбине.

1861

 

 

СТЕНЫ РИМА

 

Веками тканая величия одежда!

О каменная летопись времен!

С благоговением, как набожный невежда,

Вникаю в смысл твоих немых письмен.

Великой буквою мне зрится всяк обломок,

В нем речи прерванной ищу следов...

Здесь все таинственно – и каждый камень громок

Отзывами отгрянувших веков.

1830

 

31 ДЕКАБРЯ

 

Чу! внимайте... полночь бьёт!

В этом бое умирает

Отходящий в вечность год

И последний миг сливает

С первым мигом бытия

Народившегося года:

Так, всё цепью выводя,

Вяжет дивная природа.

 

Где ж раздельное звено?

Где граничное мгновенье?

Плод в зерне, в плоде зерно:

В сменах сих живёт творенье.

Но есть жизнь, где нет волны,

Нет полуночного боя:

Там святыня тишины,

Точка вечного покоя.

1842

 

К РИМУ

 

Когда в тебе, веками полный Рим,

По стогнам гром небесный пробегает

И дерзостно раскатом роковым

В твои дворцы и храмы ударяет,

Тогда я мню, что это ты гремишь,

Во гневе прах столетий отрясаешь,

И сгибами виссона шевелишь,

И громом тем Сатурна устрашаешь.

1829

 

 

НОЧЬ

 

Как ночь прекрасна и чиста,

Как чувства тихи, светлы, ясны!

Их не коснется суета,

Ни пламень неги сладострастный!

 

Они свободны, как эфир;

Они, как эти звезды, стройны;

Как в лоне бога спящий мир,

И величавы и спокойны.

 

Единый хор их слышу я,

Когда всё спит в странах окрестных!

Полна, полна душа моя

Каких-то звуков неизвестных.

 

И всё, что ясно зрится в день,

Что может выразиться словом,

Слилося в сумрачную тень,

Облечено мечты покровом.

 

Неясно созерцает взор,

Но всё душою дозреваешь:

Так часто сердцем понимаешь

Любви безмолвный разговор.

1828

 

ПАРТИЗАНКЕ КЛАССИЦИЗМА

 

Расцветши пламенной душой

В холодных недрах стен гранитных,

Не любит мирный гений твой

Моих стихов кровопролитных.

Тебя еще пугает кровь,

Тебя еще пугают раны,

Пока волшебные обманы

Таят от глаз твоих любовь.

Зарей классического мира

Горит твой ясный небосклон;

Крылами мрачного Шекспира

Еще он не был отягчен.

Блуждаешь ты под тенью света,

И тучи шумною грозой,

Как тени Банко и Гамлета,

Не проносились над тобой.

У охраненной колыбели,

Где древних песен тихий звон

Лелеет твой беспечный сон,

Громовой песни не пропели,

Не нарушали ею сна

Судьбы таинственные жрицы;

Еще незнанья пелена

Хранит спокойные зеницы.

В садах Омира бродишь ты

И безопасно, и небрежно,

Своей рукой срывая нежно

Благоуханные цветы;

И кровью царственной облитый

Шекспира грозного кинжал

В цветах змеею ядовитой

Перед тобою не сверкал.

Под тяжким бременем кручины,

С своей аттической долины

От света, горя, суеты

Во мрак готического храма,

В мир таинства и фимиама

Еще не убегала ты,

Не знала мук ревнивой мести,

Неправых жребия угроз,

Не отирала горьких слез

Святой страницей благовестий.

Вся жизнь твоя – волшебный рай;

Останься так, живи ты доле

В своей классической неволе,

Под небом Аттики гуляй

И цвет небес ее эфирных

В своих очах лазурных, мирных

Ты долго, долго отражай.

Под охранительной любовью

Да не сразит тебя беда:

Да не полюбишь никогда

Моих стихов, облитых кровью.

1829

 

СОН

 

Мне бог послал чудесный сон:

Преобразилася природа,

Гляжу – с заката и с восхода

В единый миг на небосклон

Два солнца всходят лучезарных

В порфирах огненно-янтарных,

И над воскреснувшей землей

Чета светил по небокругу

Течет во сретенье друг другу.

Всё дышит жизнию двойной:

Два солнца отражают воды,

Два сердца бьют в груди природы –

И кровь ключом двойным течет

По жилам божия творенья,

И мир удвоенный живет –

В едином миге два мгновенья.

 

И с сердцем грудь полуразбитым

Дышала вдвое у меня,

И двум очам полузакрытым

Тяжел был свет двойного дня.

Мой дух предчувствие томило:

Ударит полдень роковой,

Найдет светило на светило,

И сокрушительной грозой

Небесны огласятся своды,

И море смерти и огня

Польется в жилы всей природы;

Не станет мира и меня...

И на последний мира стон

Последним вздохом я отвечу.

Вот вижу роковую встречу,

Полудня слышу вещий звон.

Как будто молний миллионы

Мне опаляют ясный взор,

Как будто рвутся цепи гор,

Как будто твари слышны стоны..,

От треска рухнувших небес

Мой слух содрогся и исчез.

Я бездыханный пал на землю;

Прошла гроза – очнулся – внемлю:

Звучит гармония небес,

Как будто надо мной незримы

Егову славят серафимы.

Я пробуждался ото сна –

И тихо открывались очи,

Как звезды в мраке бурной ночи, –

Взглянул горе: прошла война,

В долинах неба осиянных

Не видел я двух солнцев бранных –

И вылетел из сердца страх!

Прозрел я смелыми очами –

И видел: светлыми семьями

Сияли звезды в небесах.

1827

Comments:

Log in or register to leave comments