СОФИЯ ПАРНОК (1885-1933)

By: admin 17 February 2015

Вадим Моло́дый

 Выдающийся русский поэт, переводчик и критик.  Возлюбленная Марины Цветаевой, посвятившей ей цикл стихотворений «Подруга». Вот одно из них:

 

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? Чья победа?

Кто побежден?

 

Все передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

 

Кто был охотник? Кто добыча?

Все дьявольски-наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот?

 

В том поединке своеволий

Кто, в чьей руке был только мяч?

Чье сердце Ваше ли, мое ли

Летело вскачь?

 

И все-таки что ж это было?

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Побеждена ль?

(23 октября 1914)

 

 

            Некий Виктор Калугин (не знаю, кто он такой и, откровенно говоря, не имею ни малейшего желания знать – общение с идиотами меня не привлекает),  написал в ставшей притоном патриотически настроенных дегенератов «Литературной газете», что «Парнок крестилась в 1909 году, став тем самым русской поэтессой». Без малейшего уважения к господину Калугину должен заметить, что это глупость и вранье: София Яковлевна Парнок была и есть выдающийся русский поэт, а крещение по православному обряду (равно как и по любому другому) никому и никогда таланта не прибавит. В отличие от Ахматовой, которая, по поразительно точному определению Юрия Нагибина «…сознательно и неуклонно изображала великую поэтессу», отнюдь ей не являясь, Парнок ничего не изображала, а просто была. Большим поэтом и большим человеком. Впрочем, судите сами.

 

Вадим Моло́дый

 

            ***

Смотрят снова глазами незрячими

Матерь Божья и Спаситель-Младенец.

Пахнет ладаном, маслом и воском.

Церковь тихими полнится плачами.

Тают свечи у юных смиренниц

В кулачке окоченелом и жестком.

 

Ах, от смерти моей уведи меня,

Ты, чьи руки загорелы и свежи,

Ты, что мимо прошла, раззадоря!

Не в твоем ли отчаянном имени

Ветер всех буревых побережий,

О, Марина, соименница моря!

Святые Горы, 5 августа 1915

 

* * *

 

  Марии Петровне Максаковой

 

Бывает разве средь зимы гроза

И небо синее, как синька?

Мне любо, что косят твои глаза,

И что душа твоя с косинкой.

 

И нравится мне зябкость этих плеч,

Стремительность походки бодрой,

Твоя пустая и скупая речь,

Твои русалочьи, тугие бедра.

 

Мне нравится, что в холодке твоем

Я, как в огне высоком, плавлюсь,

Мне нравится – могу ль сознаться в том! —

Мне нравится, что я тебе не нравлюсь.

6 октября 1931

 

* * *

Дай руку, и пойдём в наш грешный рай!..

Наперекор небесным промфинпланам,

Для нас среди зимы вернулся май

И зацвела зелёная поляна,

 

Где яблоня над нами вся в цвету

Душистые клонила опахала,

И где земля, как ты, благоухала,

И бабочки любились налету…

 

Мы на год старше, но не всё ль равно, –

Старее на год старое вино,

Ещё вкусней познаний зрелых яства…

Любовь моя! Седая Ева! Здравствуй!

 

       * * *

Скажу ли вам: я вас люблю?

Нет, ваше сердце слишком зорко.

Ужель его я утолю

Любовною скороговоркой?

 

Не слово, – то, что перед ним:

Молчание минуты каждой,

Томи томленьем нас одним,

Единой нас измучай жаждой.

 

Увы, как сладостные «да»,

Как все «люблю вас» будут слабы,

Мой несравненный друг, когда

Скажу я, что сказать могла бы.

(1916)

 

* * *

Окиньте беглым, мимолетным взглядом

Мою ладонь:

Здесь две судьбы, одна с другою рядом,

Двойной огонь.

 

Двух жизней линии проходят остро,

Здесь «да» и «нет», –

Вот мой ответ, прелестный Калиостро,

Вот мой ответ.

 

Блеснут ли мне спасительные дали,

Пойду ль ко дну, –

Одну судьбу мою вы разгадали,

Но лишь одну.

(1916)

 

         * * *

Паук заткал мой темный складень,

И всех молитв мертвы слова,

И обезумевшая за день

В подушку никнет голова.

 

Вот так она придет за мной, –

Не музыкой, не ароматом,

Не демоном темнокрылатым,

Не вдохновенной тишиной, –

 

А просто пес завоет, или

Взовьется взвизг автомобиля

И крыса прошмыгнет в нору.

Вот так! Не добрая, не злая,

Под эту музыку жила я,

Под эту музыку умру.

(1922)

 

            АГАРЬ

 

Сидит Агарь опальная

И плачутся струи

Источника печального

Беэрлахай-рои.

 

Там – земли Авраамовы,

А сей простор – ничей:

Вокруг, до Сура самого,

Пустыня перед ней.

 

Тоска, тоска звериная!

Впервые жжет слеза

Египетские, длинные,

Пустынные глаза.

 

Блестит струя холодная,

Как лезвие ножа, —

О, страшная, бесплодная,

О, злая госпожа!..

 

«Агарь!» – И кровь отхлынула

От смуглого лица.

Глядит, – и брови сдвинула

На Божьего гонца…

 

   * * *

И так же кичились они,

И башню надменную вздыбили, –

На Господа поднятый меч.

 

И вновь вавилонские дни,

И вот она, вестница гибели, –

Растленная русская речь!

 

О, этот кощунственный звук,

Лелеемый ныне и множимый.

О, это дыхание тьмы!

 

Канун неминуемых мук!

Иль надо нам гибели, Боже мой,

Что даже не молимся мы?

 

     * * *

Налей мне, друг, искристого

Морозного вина.

Смотри, как гнется истово

Лакейская спина.

 

Пред той ли, этой сволочью, –

Не все ли ей равно?..

Играй, пускай иголочки,

Морозное вино!

 

Все так же пробки хлопают,

Струну дерет смычок,

И за окошком хлопьями

Курчавится снежок,

 

И там, в глуши проселочной,

Как встарь темным-темно…

Играй, пускай иголочки,

Морозное вино!

 

Ну, что ж, богатства отняли,

Сослали в Соловки,

А все на той же отмели

Сидим мы у реки.

 

Не смоешь едкой щелочью

Родимое пятно…

Играй, пускай иголочки,

Морозное вино!

(7 декабря 1925)

 

        

        * * *

Е. Я. Тараховской

 

Мне снилось: я бреду впотьмах,

И к тьме глаза мои привыкли.

И вдруг – огонь. Духан в горах.

Гортанный говор. Пьяный выкрик.

 

Вхожу. Сажусь. И ни один

Не обернулся из соседей.

Из бурдюка старик лезгин

Вино неторопливо цедит.

 

Он на меня наводит взор.

(Зрачок его кошачий сужен.)

Я говорю ему в упор:

«Хозяин! Что у вас на ужин?»

 

Мой голос переходит в крик,

Но, видно, он совсем не слышен:

И бровью не повел старик, —

Зевнул в ответ, и за дверь вышел.

 

И страшно мне. И не пойму:

А те, что тут, со мною, возле,

Те – молодые – почему

Не слышали мой громкий возглас?

 

И почему на ту скамью,

Где я сижу, как на пустую,

Никто не смотрит?.. Я встаю,

Машу руками, протестую —

 

И тотчас думаю: Ну что ж!

Итак, я невидимкой стала?

Куда теперь такой пойдешь? —

И подхожу к окну устало…

 

В горах, перед началом дня,

Такая тишина святая!

И пьяный смотрит сквозь меня

В окно – и говорит: «Светает…»

(12 мая 1927)

 

   * * *

Старая под старым вязом,

Старая под старым небом,

Старая над болью старой

Призадумалася я.

 

А луна сверлит алмазом,

Заметает лунным снегом,

Застилает лунным паром

Полуночные поля.

 

Ледяным сияньем облит,

Выступает шаткий призрак,

В тишине непостижимой

Сам непостижимо тих, –

И лучится светлый облик,

И плывет в жемчужных ризах,

Мимо,

мимо,

мимо,

мимо

Рук протянутых моих.

21–24 сентября 1927

 

 

     * * *

Без оговорок, без условий

Принять свой жребий до конца,

Не обрывать на полуслове

Самодовольного лжеца.

 

И самому играть во что-то –

В борьбу, в любовь – во что горазд,

Покуда к играм есть охота,

Покуда ты еще зубаст.

 

Покуда правит миром шалый,

Какой-то озорной азарт,

И смерть навеки не смешала

Твоих безвыигрышных карт.

 

Нет! К черту! Я сыта по горло

Игрой – Демьяновой ухой.

Мозоли в сердце я натерла

И засорила дух трухой, –

 

Вот что оставила на память

Мне жизнь, – упрямая игра,

Но я смогу переупрямить

Ее, проклятую!.. Пора!

 

           ***

Я не знаю моих предков, – кто они?

Где прошли, из пустыни выйдя?

Только сердце бьётся взволнованней,

Чуть беседа зайдёт о Мадриде.

 

К этим далям овсяным и клеверным,

Прадед мой, из каких пришёл ты?

Всех цветов глазам моим северным

Опьянительней чёрный и жёлтый.

 

Правнук мой, с нашей кровью старою,

Покраснеешь ли, бледноликий,

Как завидишь певца с гитарою

Или женщину с красной гвоздикой?

 

         * * *

В этот вечер нам было лет по сто.

Темно и не видно, что плачу.

Нас везли по Кузнецкому мосту,

И чмокал извозчик на клячу.

 

Было всё так убийственно просто:

Истерика автомобилей;

Вдоль домов непомерного роста

На вывесках глупость фамилий;

 

В вашем сердце пустынность погоста;

Рука на моей, но чужая,

И извозчик, кричащий на остов,

Уныло кнутом угрожая.

 

              * * *

Не хочу тебя сегодня.

Пусть язык твой будет нем.

Память, суетная сводня,

Не своди меня ни с кем.

 

Не мани по тёмным тропкам,

По оставленным местам

К этим дерзким, этим робким

Зацелованным устам.

 

С вдохновеньем святотатцев

Сердце взрыла я до дна.

Из моих любовных святцев

Вырываю имена.

Comments:

Log in or register to leave comments