Несгибаемая Голда

By: admin 19 August 2016
  Виктория Мунблит

 

В северном Тель-Авиве есть маленький, весьма уютный домик, прячущийся в зелени. Когда проходишь мимо этого домика, кажется, что там должна жить милая еврейская бабушка, которая удивительно печет коржики. Вместе с тем, женщина, которая там жила, напоминала кого угодно, но уж никак не милую еврейскую бабушку, и о коржиках не могла идти речь.

Это домик Голды Меир. Если и был на свете человек, который никогда не имел отношения ни к каким сантиментам, то это – Голда Меир. В ней интереснейшим образом все соединилось: детство, прошедшее в Киеве, где она родилась под именем Голди Мабович, в ярком, щедром городе, одновременно с вечно нависающей угрозой погромов. Юность и подростковые годы, прошедшие в Америке, куда она приехала, когда ей было года три и которую оставила в двадцать три года. И, наконец, вся жизнь, прошедшая в государстве Израиль. Это государство создано под характер Голды – жесткий, решительный, бесстрашный, несгибаемый. Таким людям там хорошо, и Голде тоже было там хорошо.

Начиналось все в городе Милуоки, в штате Висконсин, куда приехала семья: отец, мать, три дочери. Голди была средней. В школе города Милуоки, когда Голди было десять лет, решили провести акцию – собрать деньги для детей из неимущих семей и купить им учебники. Десятилетняя девочка выступила с речью о необходимости собрать деньги, и речь эта была такова, что взрослые в зале рыдали, доставали из кошельков последнее, а саму речь опубликовала местная газета вместе с фотографией девочки, потому что такого, да еще из уст ребенка, там еще не слышали.

Это было только начало. Впереди у нее будет много блистательных речей, много фотографий в газетах. Голда прекрасно училась, но родители неодобрительно косились на ее учебу. Они были простыми евреями и не понимали, зачем девочка так тянется к знаниям. Мать открыто говорила: “Голди, нельзя девушке столько заниматься. Если она хочет хорошо выйти замуж, она не должна быть слишком умной”.

Голди было четырнадцать лет, когда ей решили подобрать жениха – сорока-пятидесятилетнего вдовца, хорошо обеспеченного. Голда была не из тех девушек, которые рыдают в колени матери и просят пощады у отца. Она просто сбежала из дома к старшей сестре, которая к тому времени уже была замужем и жила в Детройте. Именно там, в доме Шейны, собиралась вся еврейская молодежь города. Там молодыми сионистами произносились речи, выдвигались идеи, составлялись манифесты, решались мировые и национальные проблемы. Голда все это слушала, воспринимала, впитывала. С чем-то соглашалась, с чем-то нет, и, по сути, именно там сформировалась как человек, для которого важнее, чем идея воссоздания еврейского государства, больше ничего не было.

Там же она встретила молодого человека, которого звали Морис Меерсон. Он был ее полнейшей противоположностью: очень мягкий, добрый, тихий, интеллектуал, прекрасно разбирающийся в музыке и в литературе, но не горящий политическими идеями. Когда они только начали встречаться, Голда сказала ему: “Морис, я очень хочу выйти за тебя замуж. Но еще я очень хочу уехать в Палестину”. Это было сказано так, что он сразу понял – альтернативы не будет. Они поженились, но прошло почти два года прежде, чем они смогли накопить денег на билеты на пароход до Палестины. Когда они туда приехали, попали в кибуц. Голда была счастлива, она всегда мечтала попасть в кибуц, но Морису там было плохо. Он не переносил климат, лишения, ужасно себя чувствовал. Ради него они вынуждены были перебраться в город. Но, пожалуй, это была последняя уступка, на которую ради своего мужа пошла Голди. Она изменила имя – из Голди Меерсон стала Голдой Меир. В этом браке у нее было двое детей: мальчик – Менахем, а девочка – Сарра. После этого она, не сказать, чтобы бросила мужа, формально их брак никогда не был расторгнут, но это было именно чисто формально. У Голды была своя жизнь, и мужу в ней места уже не было.

Не будем идти по хронологическому пути, а поговорим о некоторых аспектах жизни Голды. Поскольку речь идет о женщине, начнем с ее личной жизни. У нее было очень много любовников, настолько много, что некоторые недоброжелатели называли ее Меир-матрас. Но какие это были любовники! Ее любовниками были все лидеры государства Израиль: первый премьер-министр Давид Бен-Гурион, президент Израиля Залмен Рубашов. Правда, тогда они еще не были ни премьерами, ни президентами. Да и самого государства тогда еще не было. Если вы пройдете улицами Иерусалима и посмотрите на таблички с фамилиями общественных деятелей, чьими именами были названы улицы, все это были любовники Голды Меир.

Интересно складывались ее отношения с ними. Она всегда сама обрывала романы. Они были краткими, бурными, после чего она их резко заканчивала. Такая, знаете ли, еврейская Клеопатра. Но она всегда умудрялась, чтобы все ее бывшие возлюбленные оставались ее друзьями на всю жизнь.

Голда Меир была довольно интересной женщиной: длинные вьющиеся волосы, огромные черные пылающие глаза. Но ее нельзя было назвать красавицей. А уж все эти женские штучки – вообще было не ее. Всю жизнь у Голды было всего два платья. Она считала, что пока одно платье стирается, другое – носится. И никто так и не сумел ей доказать, что у женщины может быть и три платья. Она просто не понимала, зачем. Она не была кокетлива, не была из породы суперэлегантных стильных женщин. Но у нее был характер, который пленял гораздо сильнее, чем любые внешние данные и туалеты. Сила, жесткость, ум, даже не остроумие, а сарказм, мужчины теряли голову перед этой силой, умом и напором. Это тянуло к ней сильнее любых женских ухищрений.

Она была как блюдо, которое очень острое, дерет горло, но, тем не менее, рука тянется за другим куском. А вообще, порой ситуация выходила очень уж пикантной. Например, когда она стала премьер-министром, и ее приводил к присяге президент Залмен Рубашов, было забавно, что он приводил к присяге свою бывшую любовницу. Тем не менее, с Морисом она никогда не разводилась, идея создать новую семью ее не посещала, да и вообще, трудно сказать, до какой степени она была влюблена в каждого из своих возлюбленных. Голда была человеком, который никогда в жизни не испытывал никаких сантиментов, но очень хорошо умела нажать на кнопки сантиментов, когда ей нужно было воздействовать на тех или иных людей. Но это была манипуляция.

Когда Голда собрала огромную сумму денег среди американских евреев, она предстала перед ними в образе настоящей еврейской женщины, которая любит свою семью, варит сногсшибательный бульон, и чуть ли не прослезившиеся американские евреи умоляли ее дать рецепт этого волшебного бульона. Какой бульон? Голда никогда в жизни на кухне не была. Она звонила в Израиль и просила срочно выслать рецепт какого-нибудь бульона.

Когда в Израиль, спустя много-много лет, впервые приехал президент Египта Анвар Садат, Голда была уже в отставке, премьер-министром был Менахем Бегин. В то время это было то же самое, как если бы сегодня в Америке высадились марсиане. Естественно, Садата спросили, с кем бы он хотел встретиться в Израиле. Он тут же сказал: “со старой леди”, имея в виду Голду Меир. Они встретились. У Садата за неделю до визита родилась внучка, Голда об этом знала и, вручая Садату какой-то очаровательный браслетик, сказала: “Я обращаюсь к Вам не как бывший премьер-министр к президенту, а как бабушка к дедушке. Это для Вашей внучки”. Садат был растроган. Однако люди, хорошо знавшие Голду, при этом слегка ухмыльнулись, зная, что ей глубоко наплевать на все эти вещи. Это, опять-таки, жестко и хорошо рассчитанный ход. Если в ее действиях проявлялась сентиментальность, то это всегда была хорошо продуманная и прекрасно отыгранная сцена.

Было в ее жизни несколько моментов, потрясших ее до такой степени, что забыть этого она уже не смогла никогда. Один момент был в тридцать восьмом году на так называемой Эвианской конференции. Гитлер тогда был у власти, хотя Вторая мировая война еще не началась, и Гитлер выступил с предложением: Германия готова предоставить все свои пароходы, чтобы вывезти всех немецких евреев в любую страну, которая согласится их принять. Собралась во Франции в маленьком городке Эвиан-ле-Бе конференция по поводу этой инициативы Гитлера. Конференция собралась под эгидой Соединенных Штатов, которые выступали первыми и заявили, что они не верят, что антисемитские угрозы Гитлера когда-нибудь станут реальностью. Поэтому они не собираются увеличивать квоты для евреев-эмигрантов, и вообще не собираются впускать кого-то в Америку. Затем выступила Канада, которой так нужны были эмигранты. Но она заявила, что им нужны не еврейские юристы, а сельскохозяйственные рабы. Затем выступила Австралия, которая платила деньги каждому, кто готов был там поселиться. Она заявила, что у них нет антисемитизма. А вот если завезут евреев, антисемитизм появится. Ни одна страна не пожелала принять евреев. Одна лишь малютка-страна, в которую мы теперь ездим отдыхать, Доминиканская Республика согласилась принять сто тысяч евреев.

Голда сидела на этой конференции, обхватив голову руками, ее охватывали волны ужаса, гнева, стыда и обиды. Во времена ее правления в должности премьер-министра самой популярной в Израиле песней будет “Весь мир против нас”, Израиль тогда будет в основном маршировать, ни один премьер-министр за всю историю Израиля не вкладывал столько сил в укрепление израильской армии. Это только потому, что в ее мозгу жило, никогда не умирая, воспоминание об Эвианской конференции.

Еще одно воспоминание, которое навсегда осталось с ней. Голда была послом Израиля в Советском Союзе после возникновения государства Израиль. Голда, как посол, в праздник еврейского Нового года пришла к московской синагоге, где ей навстречу вышли сто тысяч евреев. Сто тысяч московских евреев пытались к ней прорваться, хотя бы подержаться за ее платье, кричали единственное слово, которое они знали – “шолом!”. У нее перехватило горло, и она еле выдавила из себя на идише: “Спасибо вам за то, что вы остались евреями!” И огромная площадь, запруженная евреями, передавала эту фразу.

Советские евреи дорого заплатят за демонстрацию. Потрясенный ею Сталин поднимет мощную антисемитскую волну, которая должна будет закончиться истреблением евреев, высылкой их в Сибирь и на Дальний Восток. Но не закончилась, потому что Сталин умер.

Сейчас в Израиле поменялись деньги. А когда-то была купюра в десять шекелей. На этой купюре была фотография Голды Меир и евреев у московской синагоги.

Comments:

Log in or register to leave comments