ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ТАРАН

By: admin 07 November 2014

 

 

(1938-1994)

 

Комсомольцы-добровольцы...

Лагеря в колымской мгле...

Прозевали богомольцы –

Страшный суд был на земле.

 

                        Лев Таран

 

Знакомством с поэзией Льва Тарана я обязан моему другу, замечательному красноярскому писателю Сергею Даниловичу Кузнечихину.

Родился Лев Николаевич в Красноярске. После окончания в 1962 году Красноярского медицинского института работал в психиатрической больнице №2 (п. Овсянка), потом поступил в ординатуру и переехал в подмосковный город Дмитров. Работал дежурным психиатром в институте Склифосовского.

 При жизни издал два поэтических сборника с интервалом в 21 год. Первый,   «Дежурство»,  в Красноярске в 1969 году, второй, «Повторение пройденного»,  в издательстве «Советский писатель» в 1990. Недавно в Красноярске вышла книга его избранной лирики.

 

«Он писал методом прямого высказывания, как писали поэты Золотого века. Если бы его щедрее публиковали, если бы он был замечен и прочтён, то, возможно, современная поэзия была бы иная. ... И, может быть, интерес к поэзии сохранился бы. И народ не отвернулся бы от поэзии, скомпрометированной всевозможными «Лонжюмо» и «Казанскими университетами» (Вадим Ковда).

 

Точнее не скажешь. Не зря ведь Андрей Тарковский, прочитав «Казанский университет», в своих дневниках писал:

 

«Случайно прочёл… Какая бездарь! Оторопь берёт. Мещанский Авангард… Жалкий какой-то Женя. Кокетка. В квартире у него все стены завешаны скверными картинами. Буржуй. И очень хочет, чтобы его любили. И Хрущёв, и Брежнев, и девушки…».

 

Впрочем, характеристика автора «Лонжюмо» еще более уничижительна:

 

«Неужели можно понять всегдашнее отсутствие в творчестве Вознесенского сострадающего чувства ..? Как объять любовью его надуманные, мертворожденные образы, его словесную блевотину, похабщину, его всегда сверхпримитивное представление о мире и человеке, его лилипутство ума и духа, его неизбывную человеческую и творческую проституцию?» (Юрий Павлов)

 

А никак нельзя. Ни понять, ни объять. Словесная блевотина-с. Эстрада-с...

 

                                                                                                                                 Вадим Моло́дый

 

 

 

Боже! На что не укажешь!

Всюду грехи да грехи!

Господи! Знаю – накажешь

Вот и за эти стихи!

 

Черны от вечной неволи

Маяться в вечном огне.

Господи! Значит от боли

«Там» – не избавиться мне?

 

Господи! Жизнь безрассудна!

Господи! Надо прощать!

Господи! Это не трудно!

Господи! .. твою мать!

 

               ******

Читатель ищет между строк

Какой-то смысл, конечно, тайный.

Но я ни Бог и ни Пророк.

Мои прозрения случайны.

 

Мои прозрения слепы.

Мои пророчества опасны.

Я сам пытаюсь ежечасно

Уйти от собственной судьбы.

 

 

УТРЕННИЕ СТИХИ

 

О, Боже, покарай детей –

И крошечных и рослых.

Карай их строго, не жалей!

Они преступней взрослых.

Они, едва почуяв свет,

Кричат настолько громко,

Что сходит наша жизнь на «нет»,

И наше счастье ломко.

 

Вот женщина… блистала всласть

Красавицей, княжною.

А родила – и расползлась,

Теперь квашня-квашнёю.

А этот должен был помочь

Всему честному люду.

Родился сын, а после – дочь.

И не свершиться чуду!

Она, в конце концов, его

Нашла… но – муж и дети!

Толкал её на воровство

Единственный на свете.

И двадцати не дашь ты ей,

И даже – при квартире, –

Но двое у неё детей,

Как две пудовых гири.

А этот хмырь попал в тюрьму,

Всё объяснить пытался:

– Мне столько денег ни к чему,

Я для детей старался!

 

Вот так живут – среди людей –

Клопы и мироеды.

О, Боже, покарай детей!

От них сплошные беды!

 

 

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

 

О, Господи, имел – совсем другую цель я.

И эти строки писаны с похмелья.

В тоске, в бреду, в припадке тёмных сил…

А сына я давно похоронил.

Он был тогда ещё настолько мал,

Что даже слово смерть не понимал.

Он пить просил. Но запрещали пить.

Я помню… мне вовеки не забыть

Его горящие, молящие глаза…

……………………………………

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

 

 

НА ПОХОРОНАХ СЫНА

 

Гром грохотал не сильно

в преддверии грозы.

На похоронах сына

не пролил я слезы.

 

Гром грохотал не шибко.

Ползла, сгущалась мгла...

Врачебная ошибка

допущена была...

 

Когда на край могилы

поставили мы гроб,

во мне хватило силы

рукою стиснуть лоб.

 

Глядели виновато

товарищи мои

на комья рыжеватой,

рассохшейся земли.

 

Синел расшитый чепчик,

белела простыня.

Лежал он – человечек,

похожий на меня.

 

А туча всё огромней

ползла наискосок.

Ещё одно я помню –

сухой земли комок.

 

Венки на холмик рыжий

легли, закрыли сплошь.

Гром грохотал всё ближе.

Потом закапал дождь..

 

Потом – я помню смутно –

заторопились все

к бетонной, крытой будке,

торчащей у шоссе.

 

                ******

Даруй мне, жизнь, успокоенье.

Уже не жду я от любви

ни божества, ни вдохновенья,

ни жара тайного в крови.

 

Я вспоминаю с лёгкой болью –

сквозь медленное забытьё –

сырой рассвет в туманном поле,

глаза припухшие её.

 

Блаженство – взгляда, жеста, слова.

Прикосновенья волшебство...

Начнись теперь всё это снова,

я б отказался от всего.

 

Благословил бы я угрюмство...

Да только знаю, что оно –

припадок нового безумства,

где всё опять предрешено.

 

  БАРАК             

 

Что осталось в итоге

для неё? для него?

Разговоры о Боге.

А потом ничего.

 

Поначалу он верил,

что теперь-то, теперь...

Нежно обнял у двери,

и захлопнулась дверь.

 

Сука, бл…, недотрога,

одинокая мать...

Что ей нужно от Бога?

Невозможно понять.

 

Свято верует в чудо...

Эти слёзы в кино...

Постоял он, покуда

не погасло окно.

 

Сорок лет – слишком много!

Помочился на ствол.

Грязно выругал Бога.

Закурил и ушёл.

 

*******

Это было под Тамбовом.

Там мой друг заночевал.

Он приехал с чувством новым,

С новой страстью наповал.

 

Он приехал, он приехал –

Весь какой-то озорной.

Он разделывался смехом

С Петербургской стороной

 

С петербургскими грехами,

С петербургскими стихами,

С Петропавловской  стеной.

 

Он сказал мне, что Россия

Неказистая на вид –

Удивительно красива,

Да не каждый разглядит.

 

А потом с лицом усталым

Он стоял со мной в пивной.

– мы предатели, – сказал он, –

Нашей силы нутряной!

 

Я не спорил, я не спорил…

И просёлками пыля,

Может мне уехать с горя

В притамбовские поля,

 

И услышать голос крови…

Лишь одно меня гнетёт:

Прожил друг два дня в Тамбове,

Бабу вы…л – и вот…

 

                  ******

Слава Богу, что я не печатался,

не прославился, не преуспел...

Я бы ныне иначе печалился,

по-иному бы думал и пел.

Я полжизни убил над задачником...

А ответ оказался простой:

нужно неслухом быть, неудачником,

чтоб самим оставаться собой.

И, приблизившись к самому краю –

сентябрю, октябрю, ноябрю,

я судьбу свою благословляю

и Всевышнего – благодарю.

 

Comments:

Log in or register to leave comments